?

Log in

tanyant

(no subject)

Aug. 1st, 2016 | 01:01 am

Испанский пляж, суббота, отлив, густая толпа. На песке, тонком, как соль нулевого помола, вплотную друг к другу разостланы полотенца, покрывала, подстилки; по углам они прижаты сандалиями и сумками. Сотни лежат впритирку, сотни ходят по краю воды взад-вперед, загорелые и белые, всех возрастов; вон и инвалида вывезли на кресле с большими колесами, - подышать океаном, посмотреть, как серебрится и слепит волна, как идут облака.

В лужах, оставленных отливом, маленькие дети немедленно строят пристани, башни, дороги, города.

Рядом со мной – супружеская пара, обоим хорошо за пятьдесят, за фигурами не следят, нет таких претензий. Он лысоватый и волосатый, лицо у него неприветливое, но не потому, наверно, что злой, а просто жизнь как-то так сложилась, - все заботы да кредиты. Она тоже – обычная бесформенная тетка, спина круглым горбиком, все, что с возрастом обвисает – обвисло, не подвело. Но крепенькая и крутится деловито и энергично.

Из большой пляжной сумки она достает и расстилает салфетки, на салфетки ставит пластиковые коробки с колбасками, хлебом, - все уже нарезано и подготовлено, - разливает питье по пластиковым стаканам, раздает вилки, потом снова роется: вот паэлья, желтоватая, с хвостиками креветок, жирная, остывшая, наверно. Вот еще какой-то вариант тяжелой еды с рисом, - горошек, мясо. Она придвигает ему коробки, подсовывает то одно, то другое, и он все это ест, много, как голодный, и она тоже наваливается, ест, насыщается посреди толпы, на пляже, сосредоточенно; со спины видно, как у нее шевелятся уши; пальцы у обоих в жиру, и они обтирают их припасенными ею салфетками. Не улыбаются, не шутят.

А потом она собирает весь мусор назад в сумку, заворачивает и прячет пластик и шелуху, и они ложатся навзничь, на подстилку, рядом, наевшиеся, удовлетворенные, чужие мне люди, и лежат с закрытыми ртами, с закрытыми глазами, и в их закрытых, нелюдимых лицах ничего не прочесть.

И вдруг я вижу, что они сплели руки – пальцы в пальцы, в глухой любовный замок, в «твоя навеки», в это небывалое «умерли в один день», тесно, теснее всяких там Тристанов и Изольд, - те были стройные и златокудрые, и белая грудь холмом, и чудесные юношеские плечи, а тут что ж, тут только лысина, черная шерсть и комок немолодой плоти без каких-либо очертаний.

Они лежат, и океан шумит, и облака идут, и он крепко держит ее обычные пальцы своей обычной пятерней, красной, по-испански волосатой. Просто крепко держит, просто не отпускает, просто любит, просто всю, всегда, навсегда, навсегда, навсегда.

Link | Leave a comment {36} | Share

tanyant

(no subject)

Aug. 1st, 2016 | 12:53 am

В детстве хотела быть, конечно, балериной, Шли годы - и вот я на Главной сцене Большого театра,
Ничего так ощущение.

театр

Link | Leave a comment {13} | Share

tanyant

(no subject)

Jan. 12th, 2016 | 08:18 pm

Я, как известно, сижу в Фейсбуке, потому что все там сидят, ну и, по разным причинам, там удобнее.
Однако там жесточайшая цензура, которой тут, в ЖЖ, нет.
Сегодня меня там забанили на три дня за якобы нарушение каких-то внутренних правил. А все их правила в последнее время - это ни слова не скажи про украинцев. Причем хорошего слова тоже не скажи, считается, что ты обидел нервную тонкую душу, валенок проклятый.

Это смешно, а особенно смешно то, что все попытки добрых, примирительных постов с "нашей" стороны" вызывают ярость и ненависть с "братской" стороны. Украинцев, видите ли, нельзя называть братьями, а кто назовет - тому предлагают, например, лить кипящую смолу в глотку.

Помещаю здесь тот текст, за который меня забанила русская команда Фейсбука по жалобам и доносам либеральной общественности.
= = = = = = = = = = = = = = = = = = = = = = = = = = = = = = =
Самые громкие вопли в ленте на этой неделе:
1). Получила большую порцию пиздюлей Ольга Романова за то, что пыталась принести братскому украинскому народу оливковую ветвь, рассказав о мирном поедании вкусной украинской колбаски совместно с представителями братского народа.
Братский народ с хрипом и визгом отрицал узы:
а) кровные,
б) языковые,
в) исторические,
и предлагал Ольге Романовой засунуть эту гребаную ковбасу во все возможные места, включая те, о которых на Руси и не слыхивали. Прозвучало слово "гаплогруппа"! Удивительно, как в такие трудные дни растет уровень дискуссии и обогащается словарь. Лаяли и из Амстердама, и из Дюссельдорфа.

Логика тоже чудо как шлифуется и оттачивается. Так, некоторые блогеры пытались помахать дополнительными оливковыми ветвями и взывали к братскому народу: "Опомнитесь! Ольга Романова хорошая, она пятая колонна!" - но на это им было указано, что Ольга платит налоги, а налоги идут в казну РФ, а из казны в военный бюджет, а стало быть, Грады, Буки, обстрелы городов и прочее - дело рук кровавой Ольги Романовой.

2) Оглушительный гвалт также можно было слышать в блоге Eda.ru, опубликовавшем рецепты "Шести русских борщей" - не одного какого-то там завалященького, а целых шести. Рев реактивного двигателя показался бы комариным писком на фоне страшного коллективного крика представителей братского народа!

Братский украинский народ опять отрицал узы:
а) кровные,
б) языковые,
в) исторические,
и сообщал братскому русскому народу, что народ русский украл и присвоил:
а) матрешку,
б) самовар,
в) валенки,
г) флаг,
д) самоназвание Россия,
е) пельмени,
а теперь вот и борщ; а также тыкал русскому народу претензию, что он - финн, и до 18 века говорил по-татарски, и что суп его, щи, состоит из жидкой воды да чахлой капусты, вот и ешьте свою похлебку, кацапы, а наш борщ не замайте.

На фоне этих важнейших пороков русского народа как-то вяло и блекло идет дискуссия о том, может ли врач убивать своих пациентов кулаком и наповал. Дискутируют, но без кровавых глаз и пены изо рта, беседуют цивилизованно, уважают мнение тех, кто считает, что можно, - если пациент какой-то такой попадется. Ну вот такой.

Мало оживления, говорю, в дискуссии на медицинские темы. И то сказать - это ж не колбаса.

Link | Leave a comment {320} | Share

tanyant

ВНИМАНИЕ!

Sep. 17th, 2015 | 12:50 am

Школа литературного мастерства Татьяны Толстой и Марии Голованивской объявляет набор на зимний курс, посвященный короткому прозаическому жанру (рассказ, эссе, очерк, пост).

Лекторы, ведущие курсы: Татьяна Толстая, Мария Голованивская, Татьяна Щербина, Сергей Гандлевский, Алена Долецкая, Леонид Клейн, Евгения Пищикова, Евгения Долгинова, Александр Тимофеевский, Фаина Гримберг, Иван Толстой, Елена Пастернак, Лора Белоиван.

Занятия будут проводиться с 23 января 2016 г. по 6 февраля 2016 г. ежедневно.

Занятия платные. Прием по предварительному отбору. Вся информация по адресу сообщества: https://www.facebook.com/goodtextschool

Link | Leave a comment {17} | Share

tanyant

Володя ГЕРАСИМОВ

Aug. 22nd, 2015 | 05:03 pm

ВОЛОДЯ ГЕРАСИМОВ

Умер Володя Герасимов, во сне, задохнувшись дымом. Восемьдесят лет ему было.

Последний раз я его, наверно, видела лет тридцать назад.

Мы ходили с ним на экскурсию в Коломну – он зарабатывал тем, что водил людей на питерские экскурсии. Ему все равно было, куда идти, он знал все. На этот раз пошли в Коломну.

Мама, сестра Катя, сестра Оля, сестра Наташа, еще кто-то, через тридцать лет уже не помнишь лиц, помнишь только промозглую сырость позднего октября, холод сквозь подошвы, эх, надо было сапоги теплые, надо было перчатки. Небо ровно серое, угроза первого снега, но нет, первый снег, как известно, выпадает 7 ноября, чтобы отвратительный день стал еще горше и тоскливей. А сейчас просто простудный, короткий октябрьский день.

У Герасимова лицо темно-желтое, словно загорелое. Но Володя на юг не ездил, это «печеночный загар». Герасимов – алкоголик. Он пьет всегда, пьет с утра понемногу, пьет весь день и никогда не бывает пьяным. «У меня – алкогольная недостаточность», - говорит Володя, останавливаясь у магазина, чтобы взять еще чекушку. Мы терпеливо и скорбно ждем его в сторонке. Вот ведь, так хорошо начали нашу прогулку, а он купил бутылку и пьет из нее – а если он свалится, что мы будем делать?

В скверах, которые мы пересекаем, сторонясь растоптанной, еще жидкой грязи, - уже не лужа, но еще не лед – иногда под ракитами и барбарисами, под голыми их прутьями и ветвями спят пьяницы. На них заскорузлые брюки и страшненькие ботинки, а лиц не видно: укладываясь под кусток, они закрывают лица шапками, так уютнее. Что, если и Герасимов так уляжется?

Но Герасимова алкоголь не берет. Куда-то он не туда идет, алкоголь: Герасимову тепло и хорошо, голова его все такая же ясная, он движется так же ровно и медленно, и так же ровно, спокойно и не повышая голоса рассказывает, рассказывает, рассказывает про все дома, мимо которых мы проходим: тут жил генерал-аншеф такой-то, и было с ним то-то и то-то, а во время революции он бежал, и в его квартире, ставшей коммунальной, поселился Володин приятель – ну, скажем, Петров, и захотел этот Петров наладить и прочистить печку-голландку, сунул руку в дымоход и извлек пачку прекрасно сохранившихся керенок; но мы уже идем мимо следующего дома, и генерал-аншеф перетекает в знаменитого юриста, и Герасимов рассказывает про юриста, и про его квартиру, и про то, как закончилась его блестящая жизнь, а вот в этом доме жила Дельмас, и Блок ждал внизу, когда она спустится; мы жадно смотрим на парадную, загаженную десятилетиями бедности и пролетарского равнодушия. Мы и сами живем в таких парадных, но наши обычные, а эта - таинственная, наши простые, а тут жила Кармен, здесь было «окно, горящее не от одной зари», и сердце захлестывает чужое, давно испарившееся чувство.

«И этот мир тебе — лишь красный облак дыма,
Где что-то жжет, поет, тревожит и горит!»

Каждый рассказ Герасимова – волшебный, каждый эпизод – литературно-историческая миниатюра. Герасимов знает всё. Всё. У него «зеркальная память», энциклопедические знания, умение рассказывать коротко и ёмко. Сергей Довлатов описывает его в своем «Заповеднике» под именем Митрофанова: «Бог одарил его неутолимой жаждой знаний. В нем сочетались безграничная любознательность и феноменальная память. Его ожидала блестящая научная карьера. Митрофанова интересовало все: биология, география, теория поля, чревовещание, филателия, супрематизм, основы дрессировки… Он прочитывал три серьезных книги в день… Триумфально кончил школу, легко поступил на филфак… Этими качествами натура Митрофанова целиком и полностью исчерпывалась. Другими качествами Митрофанов не обладал. Он родился гением чистого познания… Митрофанов вырос фантастическим лентяем, если можно назвать лентяем человека, прочитавшего десять тысяч книг. Митрофанов не умывался, не брился, не посещал ленинских субботников. Не возвращал долгов и не зашнуровывал ботинок. Надевать кепку он ленился. Он просто клал ее на голову.»

Герасимов-Митрофанов – человек-губка, он впитывает всемирные знания низачем, просто так. У него четыре пропуска в Публичную библиотеку, и все поддельные. Ему надо знать, и знания его не переполняют. С ним невозможно играть в викторины, ему нельзя участвовать в телепередаче «Что? Где? Когда?», потому что Герасимов знает и что, и где, и когда. «А что в этом доме, Володя? Почему вы его пропустили?» - «Ай, там ничего интересного. Построен в таком-то году, владельцем был такой-то, после 17-го года на втором этаже располагалось то-то, свернем вот сюда…»

Холодно, лицо мерзнет. Ветер несильный, но противный, скоро сумерки. Герасимов останавливается на углу, деликатно пристраивается под сенью водосточной трубы, достает свою чекушку, выпивает. Нам – маме, сестре Кате, сестре Оле, сестре Наташе, мне и еще кому-то, чьи лица стерты временем, тоже хочется выпить, но это как-то неудобно, прямо на улице, это как-то неправильно, да и закусить ведь нечем? Сестра Катя узнает в прохожем какого-то своего знакомого, кидается к нему: давно не видела! Они болтают, Герасимов деликатно пережидает. Нам перед Володей неудобно, мы говорим: она сейчас, она быстро. Старый знакомый, а она ведь в Москве живет, не в Питере…

«Да, это Митя Квасов, сын Раисы Львовны Берг, - ровно и неспешно, словно читая по книге, говорит Герасимов. – Раиса Львовна в таком-то году…»

Нет такого на свете, чего бы не знал Володя Герасимов! Восемнадцатый век, девятнадцатый, двадцатый. Античность? – легко. Год за годом, человек за человеком, лицо за лицом, - время раскрывается как коробочка, как сложная конструкция из вееров и ставен, как бесконечная анфилада нескончаемых дверей. Мы пригвождены и заколдованы, вот только ноги, кажется, отвалятся от холода. Темно. Мы устали. Только Герасимов ровно бодр, невидимо пьян, любезен, неутомим, и еще немного пожелтел. Мы бредем по набережной Фонтанки к Герасимову домой, где нас ждет, за накрытым столом, терпеливая Володина жена.

Герасимов живет в квартире, когда-то принадлежавшей барону Корфу. Теперь это коммуналка, из которой почти все уже выехали, очереди ждет и Герасимов. Большая, темная, странная, с толстенными стенами. Снаряд такие стены не пробьет – он и не пробил, когда тут бомбили. По мере того, как выезжают другие жильцы и освобождаются их комнаты, Герасимов забирается в их брошенные комнаты и простукивает стены, он уверен, что найдет клад, он уверен, что должна быть потайная комната, чулан ли какой или подсобка, или просто ниша; вот недавно в Питере нашли целую комнату, замурованную сразу после революции, а в ней и одежда, и еда – шоколад и шпроты, и театральные программки. Должен быть живой и тайный ход в прошлое.

На столе – горячая вареная картошка с укропом, миска соленых груздей, сметана, огурцы и новая бутылка водки – теперь и мы выпьем, как люди, тем более, что и мы захватили поллитру с собой, таскали ее по холоду всю дорогу. Мы веселимся, радуемся, чокаемся, ахаем - какая квартира и как тут жил Корф, восхищаемся и пьем, и все еще живы: и мама, и сестра Катя, и сестра Оля, и сестра Наташа.

Желтые обои, неяркий свет, смех и табачный дым. Дым, дым. И все живые. Пусть так все и останется, пусть вечно так и будет. Там и тогда.

Link | Leave a comment {35} | Share

tanyant

(no subject)

Aug. 20th, 2015 | 06:51 pm

Удивительно, что хотя нас уж больше года как раскулачило НТВ, народ все еще узнает меня в местах неожиданных, вроде рыночных ворот, где всегда небольшие скопления торговых старух. Там обычно на перевернутых ведрах сидит пять-шесть бабулек с укропом, зеленым луком, закатанными неизвестно когда банками и засоленными без любви огурцами.

Сегодня покупала у одной такой букет для засолки. Старуха выглядела так, будто умерла уже давно, но все никак в гроб не ляжет, - а то кто торговать будет? У нее были банки с опасными грибами, придушенные овощи в мутных пакетах и редиска с землей. Букеты у нее тоже были ниже всякого мыслимого стандарта: лист хрена всего один, смородиновый прутик засох, а чеснока совсем не положено.

- Где же чеснок? - спросила я.

- А Дуня где? - вопросила старуха неожиданно зычным, прямо-таки мужским голосом. - За Чубайсом замужем?

Видимо, это было ответом на мой вопрос. Я представила, как она сидит перед телевизором, иссохшая как Кощей, с всклокоченными серыми волосами, и смотрит неподвижными, ввалившимися глазами на ночной экран. Нас же показывали в час ночи. Смотрит не мигая, слушает про средневековую историю, про якутский язык, про обериутов, про балет, про тюремные нравы, про японскую поэтику, про императора Александра Первого и старца Федора Кузьмича. После, в третьем часу, выключает телевизор, ложится навзничь, в вязаных носках, и долго лежит без сна, глядя в серый ночной потолок.

Ничего мы не знаем о нашей аудитории.

Link | Leave a comment {38} | Share

tanyant

(no subject)

Aug. 20th, 2015 | 06:49 pm

Идет пара, лет сорока. Она, повествовательным голосом:

- И вот мне такие нужны, понимаешь, чтобы внутри было тепло, но не жарко. Не с мехом. Тепло чтобы было. Ну, на хорошую погоду у меня есть, пока не надо; а вот на холодную, чтобы ноге тепло. И пятке чтобы удобно было. Вот ногу когда сунешь - чтобы она пролезла сразу. А то суешь, суешь - и не лезет. А мне надо, чтобы удобно. И вот стелька эта тоже чтобы удобная, вот стелька. Вот чтобы это сбоку, понимаешь, там где мне всегда натирает. А то иногда скомкается, так прямо неудобно ходить. Вот тут вот.

Спокойный такой голос, непреклонный. Пауз не предполагается.

Он покорно слушает. Привык, наверно. Сначала, должно быть, слушал невнимательно, отвлекался, глядел по сторонам, не запоминал. Рвался куда-то. Имел свои мысли. Потом, с годами, смирился, а как не смириться, когда этот ровный, сильный, пыльный, все накрывающий как одеялом, голос завалил все выходы, все двери, войлоком заполнил коридор, отрезал пути. Он пропустил момент, когда можно было отстегнуть цепь и бежать, - теперь всё, теперь разве что выйти постоять на балконе, покурить в баночку из-под зеленого горошка. Посмотреть, как курят другие вон на тех балконах. Те, кому разрешили.

А лет двадцать назад он небось думал: всё отдам за эти ноги! Недолго думал, но все-таки был такой порыв. А еще до того - на велосипеде, и с горки, и в ушах свистело. А еще до того - сидел на озере с удочкой, и туман такой по гладкой воде, и хлеб в кармане. А еще до того поймал жука, огромного, с зеленым отливом, и перевернул, и смотрел, как он лапками шевелит. А еще до того. А еще.

А теперь.

Link | Leave a comment {27} | Share

tanyant

(no subject)

Aug. 20th, 2015 | 06:48 pm

Покупала в американском магазине разные сорта муки. В Америке что хорошо? - что мука хочешь грубого помола, хочешь - обычного, что в ней жучок не водится, что можно купить и "органическую", что бы это ни значило. Такую взяла, сякую, а также муку тефф.

Ай, думаю, дома разберусь, что за тефф. А то вот привезли мне муку из Монтенегро - heljdin hleb написано. Бог знает какие надежды я на нее возлагала, а оказалось, что heljda - это обычная гречка.

Почитала я про этот тефф... Да. Ну что вам сказать? Готовят из него в основном ынджеру. Чтобы ее приготовить, тефф замешивают водой и ждут. Через несколько дней тефф запузырится и тогда его выливают на могого. Диаметр ынджеры - от полуметра до метра. Когда ынджера с одной стороны готова, а с другой все еще вся такая пузырчатая, ее стелют на стол. На нее кладут что хочешь: ват, например. Или тибс. Или, скажем, фырфыр. Про него так и пишут: "Фырфыр из ынджеры может быть съеден при помощи куска другой ынджеры."

Тарелок и ложек не нужно. Просто отрываете кусок этой скатерти, захватываете им фырфыр и в рот. Когда вся скатерть съедена, то и обеду конец.

И посуду мыть не приходится.

Link | Leave a comment {13} | Share

tanyant

РУССКАЯ ШКОЛА

Aug. 20th, 2015 | 06:46 pm

Сидя в огромной столовой Миддлбери Колледжа, рассуждали с профессорами Русской Летней Школы о том, как сохранить одежду в чистоте и опрятности, когда суп норовит пролиться, томатный соус - капнуть, вермишель - вырваться из тарелки и обвиться вокруг пуговицы, компот - шмякнуться фруктами на ваши колени, а уж про хлеб и говорить нечего: крошки засыплют вас с ног до головы и еще и в постели обнаружатся.

Как? Ответ: никак. Только если противочумный костюм и очки-консервы.

Профессора знали много интересных и поучительных историй. Поделились наблюдениями. Так, например, все согласились, что красное вино обладает небольшим, но злобным сознанием и тяготеет к белым брюкам и светлым женским платьям. В то время как белое вино ничем таким не обладает и ему обливать людей неинтересно.

Каждый рассказал свою историю о коварном красном вине. Типа того, что только скажешь: ох, не пролить бы! - как бокал вырывается из твоих рук и как из шланга, полукругом, обдает и тебя, и стоящих вокруг. Со мной, например, это тоже было, я где-то про это писала. В моем случае виной была моя шелковая темно-зеленая кофточка: каждый встречный хотел ее уничтожить, облить, разрезать, испачкать и замучать. С этой целью Злобные Силы направили в мою сторону женщину с бокалом красного вина. Вернее, нет, не так. С этой целью в мою сторону направилось красное вино, налившись в бокал и втиснувшись в руку женщины. Оно руководило, но в тот раз просчиталось.

А белое, оно выше этого всего. Не считает нужным делать нам гадости.

Внимательный наблюдатель отметит, что аналогичная злоба присуща также многим типам варенья, причем тоже красно-черного диапазона. Черничное оставит вам кляксу на груди, к гадалке не ходи. А вторую на жопе, почему - неизвестно. То же сделает черносмородинное. Вишневое или клубничное тяготеет к рукавам, айвовое или абрикосовое, будучи желтыми, как правило, не капают.

Черная смородина вообще исключительно коварная ягода. Была у меня соковыжималка и я баловалась с ней, выжимая сок из всего, что попадалось мне на глаза. А в инструкции было сказано: подходит для всех видов фруктов и ягод, кроме черной смородины. Меня эта строчка в инструкции прямо мучила. Я, как жена Синей Бороды, не могла не испробовать: что ж такое случится, если я нарушу запрет? Купила я у старухи возле станции "Менделеевская" стакан черной смородины и загрузила в соковыжималку. И действительно, побелка стен и потолка обошлась мне довольно дорого, а два кресла, стоявшие неподалеку, пришлось переобивать.

Месторасположение пятна на одежде зависит от гендера, возраста и особенностей строения тела, - отметили профессора. Упавший изо рта кусок падает вертикально вниз, встречая на своем пути препятствия в виде рельефа. Так, если у женщины есть грудь, то сначала выпавшее валится на грудь, а потом уж с груди соскакивает или капает на колени. Если груди у женщины нет, или мало, то изгваздается сразу юбка. А вот если женщина сгорбленная, да еще без груди, да еще ест стоя, то еда и питье уронятся на пол. Казалось бы, удобно. Но вряд ли такая ссутуленная женщина будет популярна среди мужчин, даже если она будет блистать незапятнанностью своих одежд; незапятнанность вышла из моды.

Напротив, у мужчин все валится на живот. Наличие бороды или усов может отклонить полет упавшего, но ненамного. Вино, как было сказано выше, выливается на брюки, тем более на белые.

Кто помнит, в 90-е телевидение усиленно рекламировало моющие средства. Каждые полчаса нам показывали учительницу-зассыху, которая, увлекшись какими-то высокодуховными разговорами, впивалась зубами в пиццу, а пицца только того и ждала, и выплевывала со своей обратной стороны коварный томатный соус на учительницыну блузочку: шмяк - и погибла блузочка! Но - горе не беда, педагогиня не расстраивалась, ведь у нее был порошок ХХ, и полностью, полностью отстирывал кошмар с блузочки, ура.

(Эта реклама перемежалась повествованием о бодрой моложавой даме, приобретшей особый клей для вставных челюстей. Смотрите! - и дама кусала яблоко. Куда смотреть? А вот: вставная челюсть оставалась во рту, а не повисала на яблоке, вот какой хороший был клей.)

В отдельную категорию необходимо выделить случаи, когда ест один человек, а пачкается другой. Тут как-то особо заметно действие кармы. Классический случай - когда едящий пытается воткнуть вилку в маслину, лежащую на плоской тарелке. Маслина, со всем своим маслом, летит либо направо, либо налево, а иногда и вверх, и может попасть даме в декольте, после чего только развод, разрыв, дуэль и мордобой.

Другой случай - когда человек по одну сторону стола кусает спелый помидор, но помидор не откусывается, а лопается с противоположной стороны, так что струя сока вместе с семечками летит через стол и попадает в лицо соседу напротив. Со мной так было. Кусала я. Совсем не смешно.

Практический смысл всех этих наблюдений сводился для меня к тому, сколько и каких платьев брать с собой на неполную неделю в Летней Русской Школе. Стирать тут особо негде, тащить с собой порошок и пятновыводитель, как педагог-зассыха, не хотелось. Взяла четыре: серо-голубое, серо-коричневое, мятное и цвета летних сумерек. Взяла к ним также четыре шарфика, чтобы, комбинируя и перекомбинируя их опытной рукой, получить шестнадцать нарядов. Старалась есть продукты светлых тонов, пить белое вино. Не помогло: пятна неизвестного происхождения пробрались-таки на фасады всех моих нарядов, так что в последний здешний день мне пришлось пойти и купить себе черное платье. Я знаю, все йогурты в столовой насторожились и приготовились. Не дождетесь!

А на днях, изнемогая от тридцатиградусной жары, пошла с профессорами в бассейн. Вот где несть ни печали ни воздыхания, ни кетчупа, ни вина, ни тыквенного пюре, ни яичного желтка, а одни лишь чистые зеленые воды! Но нас не впустили. Трое служащих, склонясь к чистым водам, что-то нашаривали и ловили.

- Закрыто! - крикнули они.
- Но почему?
- Кто-то наблевал в бассейн. Мы закрылись до завтра!
- Пустите нас, пустите, мы ничего, мы привычные! - закричали профессора и я вместе с ними. - Мы вон в столовой, мы всегда, мы привыкли, пусть наблевано, ну и что, мы в дальнем конце поплаваем, дотуда ведь не дойдет?..
- Нельзя. У нас протокол! - строго отвечали служители вод.

И мы, ворча и качая головами, побрели восвояси, добрым словом поминая отечественных коррупционеров, которые за три рубля, конечно, пустили бы нас поплавать - да хоть в чем. Хоть в говне! Если очень надо людям. Тоже мне, Русская Школа.

Link | Leave a comment {14} | Share

tanyant

УНИЧТОЖЕНИЕ

Aug. 20th, 2015 | 06:39 pm

Был у нас в свое время - глухие совковые годы - знакомый врач, выгнанный из профессии за пьянство. Так что в пору нашего с ним знакомства он торговал на Птичьем рынке рыбками гуппи и песком. Гуппи он выращивал дома, а песок брал в песчаном карьере на местах окраинных строек, - Медведково, Бирюлево, - дома промывал его в семи водах и потом продавал на Птичке стаканами.

Врач-расстрига был мужиком остроумным и веселым, только пил постоянно, и все его рассказы были про то, как пил. А это несколько томов альбомного формата с картинками. Один из рассказов был про то, как он работал наркологом в вытрезвителе.

Менты выслеживали и отлавливали варщика самогона. Вот как сварит новую хорошую порцию (а соседи по коммуналке донесут) - так они его брали под руки и волокли составлять акт в двух экземплярах, немножко помогая идти, но несильно. Вещественное доказательство - бутыль или канистру со свежесваренным - тащили с собой. Нарколог делал экспресс-анализ: да, это оно, Змий Зеленый, крепость такая-то, глядел укоризненно и писал свое веское государственное свидетельство. Тут распишитесь и тут. И еще тут. Самогонщик расписывался.

Потом наступал акт списания, то есть уничтожения. Два милиционера, под наблюдением нарколога, на глазах у горестного самогонщика опрокидывали канистру в раковину. Бль-бль-бль-бль-бль! Хроматическая гамма горького горя! Прекрасный, благоухающий дрожжами, мерцающий вялым перламутром напиток уходил, заворачиваясь по часовой стрелке, в воронку, в канализацию, в черную дыру. Потом выписывали штраф, куда надо ставили печати и отправляли нарушителя с богом - иди, плати и не греши.

Когда за ним закрывалась дверь, - запиралась на замки, закладывалась на засовы: всё, всё, мы закрыты! - из шкафчика под раковиной вытаскивалось заранее припасенное ведро, куда, собственно, слился самогон; младшие чины расстилали газетку, расставляли стаканы и резали хлебушек; кто постарше чином - извлекал из портфеля припасенную рыбку, частик в томате или что сегодня Господь послал; пахло колбасой, хрустели огурчики, жизнь была приветлива, нарядна и нежна.

Душа же поет, когда все и по закону, и с чесночком!

Link | Leave a comment {14} | Share

tanyant

КОРОТЫШ

Aug. 19th, 2015 | 10:15 pm

Меня тут в Сан-Себастьяне просветили: разница между испанцами и басками состоит в том, что испанцы на пляже лежат. А баски стоят или ходят туда-сюда. Это объясняет странность здешних пляжей: сначала ты идешь к океану, стараясь не наступать на лица, а потом расталкиваешь толпу локтями. А в воде разница, видимо, стирается.

Ни те, ни другие не говорят ни по-английски, ни даже по-французски, хотя до Франции отсюда можно запросто доплюнуть, если, конечно, слюны накопить и поднапрячься. Так что непонятно, как тут договариваться. Понятно, что в сфере ресторанной можно объясниться на английском, такое уж это дело, turismo. Но шаг в сторону - все. Наступает глухота паучья.

Мою хозяйку тут зовут Консепсьон, что по-испански значит Зачатие. Судя по фамилии она баска. По-английски кое-как говорит и понимает, если медленно. Должна была встретить меня у входа в дом с ключами. Стою как дура с чемоданами - никого. Позвонить ей не могу: номер ее телефона в компьютере, компьютер хочет вай-фая, в одном отеле его нет, в другом нет, в третьем есть, но в обмен на чашку кофе, то есть я сиди и жди, а она там без меня придет и увидит, что клиента нет. Наконец, соединилась, звоню:
- Консепсьон! Меня никто не встречает!
- Знаю, - спокойно отвечает Зачатие.

Через полтора часа приходит ее дочь. Ура! Я в квартире! Кофе у меня с собой! Ищу в чем сварить - не в чем сварить, и ложек-вилок нету. Пришлось пойти на улицу, посидеть в кафе, съесть пинчос (они же тапас) и украсть вилку. Этой вилкой я насыпала кофе в чашку, ею же и размешивала, залив кипятком.

Зачатие пришла на следующий день, гремя вилками, и я ее простила. Но тут отключилась горячая вода. Я написала Зачатию письмо в гневных выражениях, и начала раздражаться. В это время позвонили в дверь. Оказалось, слесари.

- Блрбрлблрлрбллбрр, - сказал старший слесарь.
- Ду ю спик Инглиш?- понадеялась я.
- No! Блрбрлблрлрбллбрр! Blrbrlblrlrbllbrr!
- Я не понимаю! Не понимаю!
- Blr, brl, blrl-rbll brr, - спокойно и терпеливо объяснил старший слесарь. Младший подтвердил.

Я подумала. Вспомнила забытый курс университетской латыни. Цезаря, Брутом убиенного, вспомнила: Галлия эст омниа дивиза ин партес трес.
- А! - говорю. Аква?!
- Si, si, agua, agua!
- Заходите!

Вот есть польза от Римской Империи! Слесари вбежали в мою квартиру и заняли такую же позицию, какую они всегда занимают и в России: младший слесарь раскурочил какое-то окошечко в стене и стал портить и разрушать что-то похожее на трубы и вентили, а старший ничего не делал, а только руководил и указывал.

Разворотив и намусорив, слесари стали уходить.
- А это? - показала я на разрушения.

Слесари удивились, вернулись и почти все поставили на место. Не всё, понятно, вошло в пазы, а кое-что погибло при отвинчивании, но, в общем, поработали хорошо. Вода так и не пошла, что тоже понятно и объяснимо.

Я пошла на пляж, а когда вернулась, кипяток хлестал из всех кранов - и на кухне хлестал, и ванная вся была в непроглядном пару: слесари отвинтили краны и не закрыли их. Бешеный напор оторвал держалку для душа, так что гибкий шланг свалился, повис и кружил вокруг себя смертельными кругами. Кажется, это называется реактивная сила. Хоть и не с первого захода, но я его поймала как гадюку, придавила и обезвредила.

Чего еще можно было ждать? Чего еще со мной не случилось в этом прекрасном городе? Все прекрасно, и до океана ходьбы 1 минута 47 секунд, а до ресторанов 15 минут, а до магазинов три минуты, и на каждом висит надпись Ребахас, что переводится на баскский как Бехерапенак. А по-нашему это Скидка.

И вот вчера, в душный жаркий вечер, придя с океана, из ресторана, с полными сумками этого бехерапенака, мечтаю завалиться в кровать под вентилятор со стаканом ледяной из холодильника воды; все шторы, занавесы и экраны опустила, воды налила, лимон туда бросила, разделась догола и потушила свет.

Хренак! Ударило в люстре. Короткое замыкание. И я стою в чем мать родила посреди тьмы и духоты, полностью отрезанная от внешнего мира. Вентилятор не крутится. Компьютер не работает: вай-фай отключился, письмо не написать. Почти полночь. Что будем делать?

Наощупь я нашарила айфон. Он давал слабый свет. Нашарила какую-то полуголую одежду, завернулась в нее. Обошла во тьме квартиру Зачатия, светя айфоном и ища электрощит. Не нашла. Стояла. Думала. Тут снаружи, в коридоре, послышался голос и шум: из соседней квартиры выходил жилец. Я, зажав ключи в руках (главное, не захлопнуть их в квартире!) выбежала в чем была (а я была почти что ни в чем) и стала заманивать соседа в свою квартиру международными жестами приглашения. Мужик вошел ко мне во тьму. Я что-то говорила, а он ничего не понимал, но пошел!

А кто бы не пошел? Голая баба, по-человечески не говорит, заманивает тебя в темную квартиру. Как же не пойти? Я представила себе его жену, которая только что его провожала до порога: вот так выпусти мужика на минуту, да? За сигаретами там ему надо или что. Пяти метров не прошел, и раз! уж его засосало!

Сосед подергал выключатели. Ноль. Нашел щит: у него, видимо, такая же квартира, и он знал. Я светила айфоном, следя, чтобы с меня не свалилось надетое. На щите рубильнички повисли бессильно вниз. Сосед обрадовался: вот, вот там! и попробовал дотянуться до щита. Но ему не хватало росточка. Народ тут, на Иберийском полуострове, вообще невысокий. Я была выше его ростом, но не могла же я это ему показать.

- Corto, corto! - говорил мужик, и я так поняла, что это по-испански "коротыш". Да я и сама видела, что коротыш.

В лучших ведьминских традициях я нашарила и передала ему швабру. Ручкой швабры он тыкал, поднимал упавшие рубильнички, и они соскальзывали и бессильно падали опять. "Жизнь, как подстреленная птица, подняться хочет, но не может", - писал Тютчев по, в общем-то, аналогичному поводу. Не получалось у мужика. Мне его даже жалко стало. Не вышло из него героя.

- Корто! - говорил он. Еще потыкался и ушел боком, виновато держа руки.

Конечно, я нашла в телефоне номер Зачатия, и на счету, слава богу, оставались деньги, и перепуганное Зачатие прибежало, в пол-первого ночи, боясь моего гнева, или слез, или дурного отзыва в Airbnb, но ничего этого не было, и она ловкой женской рукой схватила швабру, воткнула ее в упорные, не желавшие вздыматься тумблеры, и прижала их, и держала, и о чудо, что-то снова треснуло, и был свет. И мы с ней засмеялись и обнялись, и я пообещала ей, что непременно в следующем году приеду в ее сумасшедшую квартирку, в которой я пережила все, что полагается: и огонь, и воду, и краденую стальную вилку.

Link | Leave a comment {43} | Share

tanyant

БЕССМЕРТНЫЙ

Aug. 19th, 2015 | 09:44 pm

Году этак в 1993-м зашла я в один неприметный магазинчик в городе Принстоне, штат Нью-Джерси, США. Магазинчик этот оказался бутиком.

В одной половине его висели ужасные, как обычно, но зато отлично отпаренные одежды итальянских дизайнеров: атлас, парча, густые стразы и иногда даже сам страус. Костюмчики цвета топленого молока, по подолу и карманам сбрызнуто золотишком; как вариант - цвет южная ночь, а сбрызнуто серебром. Как бы - вот день, а вот и ночь с частыми звездочками. Для тех, кому за пятьдесят, но в душе еще охота опять весны; охота покатать свои морщины на яхте, выгулять жилистые свои ноги по круизным палубам. Стоит столько, что вот возьми да отдай ты свои пенсионные сбережения, не придерживай их на оплату больничной койки, погуляем напоследок.

Еще там висели алые платья до полу, шелковые брючные костюмы размером на уже зачахшего Кощея, пара шуб и все такое, совершенно мне не годящееся.

А во второй половине были представлены местные дизайнерские одежонки, вещи, связанные какими-то умелыми американками, и там было необычно и интересно. Женщины в Америке, как я убедилась, делятся на тех, кто не понимает, как пришить пуговицу (реально не понимает: голова не усваивает, руки вяло повисают вдоль туловища; клянусь, сама сталкивалась) и на тех, кто невероятно виртуозен в деле шитья и вязания; просто асы и монстры. Вот тут широко были представлены асы и монстры.

Так что я воспламенилась, купила вон то и еще вон то. И два шарфика. И широкий серебряный браслет, такой удобный, словно он резиновый или шерстяной. И уже собиралась уходить, когда мой взгляд упал на кашемировый свитерок.

- Купи! - сказал внутренний голос.
- Чего это? Он китайский, - возразила я. - Развалится после первой стирки.
- Купи, - сказал голос.
- Он невозможного цвета, - сказала я. - Оливковый! С чем его носить? С красным? Это будет генерал советской армии. С синим? С джинсами? Мрак и депрессия. С черным - тупо. С желтым - я еще с ума не сошла. С коричневым - это для пенсионеров. С вишневым - можно, но у меня нет вишневой юбки, да и где ее взять? Тут всё песочные да "собачий зуб".
- Покупай, - настаивал голос.
- Он стоит двести долларов! - закричала я. - Китайский! Двести! Они обнаглели!

Я напомню, что на дворе стоял 1993 год, и двести долларов - это было как сейчас 350, а то и больше. Конечно, я его купила. Внутренний голос, как мы все знаем, имеет свой разум, свои резоны, свою, скрытую от нас, логику; он управляет нашей жизнью, ведя нас куда-то вон туда. Если его слушать - необязательно придет счастье. Но если не послушаться - счастья точно не будет.

Вот, например, он отлично знает - в отличие от вас - кого вы должны любить.
- Люби вот этого, - говорит он.
- Чего это? - думаете вы.
- Люби его! - говорит голос.
- Да с чего это? Он какой-то некрасивый!
- Люби, - говорит голос. - Все красавцы померкнут, будут, как пыль на ветру.
- Да у него характер какой-то противный.
- Люби, и увидишь: это лучший характер на свете.
- И шутки у него дурацкие!
- Будешь веселиться, даже вспоминая! Хохотать будешь!
- Да это бесперспективно! Я не буду счастлива!
- Будешь любить - будешь счастлива, - говорит голос.

И так именно и случается.

Так вот, купила я свитерок и дома рассмотрела. Все в нем было неправильно. Он был плотный, двойной, что ли, вязки, с изнанки красивее, чем с лицевой стороны - серо-шалфейный, такой всякий бы схватил. Но лицевая сторона была откровенно оливкового цвета, именно цвета фаршированных оливок, грудой наваленных в тазике в кулинарном отделе магазина. Так что надевая его, я чувствовала, что он нафарширован мною. Крой у него был свободный, сверху шире, чем внизу, честно говоря, это был мешок. К моему цвету лица он тоже был не очень. То есть так: пока я его не надевала, цвет лица у меня был хороший. А как только я фаршировала собой этот китайский мешок - так цвет лица у меня необъяснимо портился.

Я стала его носить. Он был теплый, но в нем было совершенно не жарко. Он был мешком, но его как-то получалось носить с чем угодно. Снимать его не хотелось. Он не мялся. Он не пачкался. Наконец я постирала его, - постирала, встряхнула, и он высох. Гладить его было не нужно.

В какой-то момент у него, как у всякого кашемира, на груди и рукавах появились катышки.
- Ага! - подумала я. - Ты все-таки такой же, как все.
Взяла бритвенный станочек и побрила свитер. Больше катышки не возникали.

Я носила китайское чудо год, два, три, и он мне стал надоедать. Сколько можно?
- Почему ты не синий? Почему не шоколадный? - спрашивала я с раздражением.
Я покупала себе другие вещи, красивее, моднее и лучше, но проклятый свитер все время попадался мне под руку в шкафу и предпочитался. Я засунула его в шкаф подальше. Он выходил из глубин и надевался на меня. Тогда я решила уничтожить его. Для этого я спала в нем, - как раз стояла зима и в доме было холодно. Кашемировый свитер, если в нем спать, уже через неделю можно выбрасывать. Но мой ничто не брало.

Шли годы. Да чего годы, десятилетия шли. Я уехала из Америки в Москву, где у меня было много полок в шкафах и много разнообразных кофточек и свитеров. Оливковый затерялся среди них. Периодически я перебирала и перетряхивала свою одежду, и часто оказывалось, что в шкафу орудовала моль, кормя своих деточек лучшими кусочками моих приобретений. Оливковый свитер эти скоты обходили стороной.

Наконец, внутренний голос сказал мне:
- Ну хорошо. Пойдем на крайние меры. Свари его в стиральной машине. Потом отжим на самой большой скорости. А потом в сушильную его, и пусть он там часок покрутится.

Мысль была интересная: я только что так загубила другой свитерок, любимый и ценимый. После стирки в машине он стал размером 20 х 20 см, то есть и на котенка не налез бы. От горя и ужаса я даже закричала. Это вот, представить, если муж пошел в магазин весь такой высокий и красивый, а вернулся росточком с полугодовалого ребенка. Хотя и купил все правильно, как было велено.

И я сварила оливковый, как мне подсказал внутренний голос. Вы уже догадались. Он не дрогнул. Чуть, может быть, плотнее стал, но если не знать, каким он был в юности, то и не скажешь, где он побывал.

Заплатила я за него в свое время 200 долларов. То есть за 22 года, - разделите там в столбик - это получается меньше десяти долларов в год он мне обошелся. Я не понимаю китайцев. Как у них рост экономики при таких раскладах получается? Так, а мне что делать? Это навеки, да? И, судя по всему, отдать его бомжам или другим нуждающимся не получится. Он вернется, он меня найдет, он придет, ночью, вскарабкается по стене дома на высокий мой этаж, распластается за окном, раскинув рукава, нашаривая форточку, щель в откинутой фрамуге, приоткрытую для воздушного тока створку окна. Такая вот любовь.

Link | Leave a comment {27} | Share

tanyant

(no subject)

Aug. 19th, 2015 | 09:39 pm

В каком советском фильме шпион, оглядываясь и нервничая, добывал образец земли, чтобы отправить в свою шпионскую заокеанскую лабораторию на анализ и узнать Государственные Тайны Страны Советов?

И как-то там доблестные органы об этом дознавались и задерживали его. А как не дознаться, когда издалека было видно: нервничает, крадется и таинственно себя ведет. Помнится, он при задержании врал, что это горсть родной землицы, священная такая горсть. На могилу, например, деду, защищавшему Родину и похороненному на западе - как-то так.

Я всегда думала, что это просто такие выдумки сценариста, ну кому земля нужна?

Однако года четыре назад я видела в Шереметьево удивительную сцену. Когда уже все прошли в стеклянный "накопитель" и вот-вот должна была начаться посадка, пришли Доблестные Органы, - человек с переводчиком - и изъяли у американской пары (очень пожилые люди) пробирку с песком.

Начала этой сцены я не видела, не могу сказать, как это начиналось; а просто гляжу по сторонам, скучая, и смотрю - какая-то движуха и разговор на английском. Побежала, конечно, поглазеть; и никто меня не гнал.

Суть разговора была такая: офицер Доблестных Органов (одежда гражданская) уже держал в руках эту пробирку, только что изъятую у старичка со старушкой, а старушка тряслась от ужаса - уже ей виделись Гулаг, Сибирь, лесоповал, - все , что она в кино видела. Старикан тоже был испуган, но молчал. Но их никто не арестовал и даже не задержал, просто велели отдать пробирочку-то. И рассказать, зачем они песочек-то.

Тут я навострила уши и вытянула шею. И вот старушенция громко, дрожащим голосом говорила, что они этот песочек взяли на Байконуре. Потому что их дочь - она космонавт, и проходила практику на Байконуре. Пару лет назад. И вот теперь они поехали путешествовать, и дочь, знаете, с таким теплом и ностальгией вспоминала Байконур, и она очень просила ей на память привезти родного байконурского песочка! И вот они не знали, что это нельзя, а просто взяли для дочушки песочка. Просто на память. В пробирочку.

То есть, я так понимаю, они из Казахстана летели в Америку с пересадкой в Москве - и вот такая незадача.

Я еще подумала: ну кто ж так шпионит, взяли бы пудреницу, насыпали бы песочек в пудреницу. Может, не сразу бы отняли. В тюбик из-под зубной пасты можно. А то - в пробирочку.

А зачем им байконурский песочек, я не знаю, - радиацию, что ли, измерять? И что там можно намерять? Кто в этом понимает, расскажите мне, а то я уже который год от любопытства извожусь, и сегодня вдруг опять вспомнила.

Link | Leave a comment {18} | Share

tanyant

(no subject)

Aug. 19th, 2015 | 09:37 pm

Женщина пишет в рецепте:

"Добавив в кекс клюкву, можно придать ему интересную изюминку".

Link | Leave a comment {4} | Share

tanyant

(no subject)

Aug. 19th, 2015 | 09:35 pm

У медведя этого когда-то были глаза из особой карей стекляшечки, и радужка была и зрачок. Сам он был серым, жестким, жесткошерстным. Я его любила.

Потом прошла целая жизнь, и я купила себе собственную квартиру в Питере и ходила по родительской квартире, забирая свои вещи и книжки и выпрашивая у мамы красивые коробочки и старинные тряпочки из чемоданов. Они совершенно никому не были нужны, ни маме, ни мне, но я люблю ненужные вещи. Весь прагматический, коммерческий, манипуляторский смысл из них уже улетучился, польза выветрилась и обнажилась душа предмета, его настоящая суть, то, что до поры было скрыто суетой и шумом идущих дней.

И роясь в чулане, среди каких-то рогож и старых лыжных палок, которые тоже никто не решался выбросить, в простенке между сундуком и стеной я нашарила медведя, вернее, то, что от него осталось: деревянный остов, оклеенный жесткой шерстью, одна-единственная верхняя лапа, пуговица вместо одного глаза, а вместо второго - просто висящие черные нитки.

Я схватила его, я прижала его к себе, стиснула пыльное шерстистое тельце, зажмурилась, чтобы не залить его внезапно хлынувшим потоком слез и стояла там, в духоте, тесноте и полутьме, слыша только бешеный стук своего сердца. А может быть, медведева сердца, не знаю.

Это с чем сравнить? Это, наверно, так: вот у тебя дети, им уже сорок лет, и ты привыкаешь к этому и с этим живешь; а потом ты забираешься в чулан, и там, оказывается, вот он - твой ребенок, каким он был когда-то, - полуторагодовалый, еще не говорящий, пахнущий кашкой и яблочком, зарёванный, потерявшийся и найденный, все эти десятилетия ждавший тебя в простенке, за сундуком. не умея позвать, и вот дождавшийся.

Я забрала его на свою новую квартиру. Все там было оскорбительно новое, в смысле - чужое, купленное у антикваров и старьевщиков, принадлежавшее раньше другим людям и не привыкшее к моим стенам. Я как могла, смягчала эти чужие комоды и буфеты мамиными коробками и тряпками. Медведя я положила на кровать, не знала, что с ним делать.

Ночью я спала, обняв его, и он слабо обнимал меня своей единственной лапой. Ночь была летняя, белая, не ночь, а тоска, кисея с мутными сумерками. От медведя пахло пылью, пылью, старостью, увечьем, десятилетиями, тысячелетиями. Открывая ночью глаза, в подводном свете белой полуночи я видела черные нитки, висевшие из его бедной глазницы. Я гладила его деревянную голову, она была в шрамах. Трогала его уши.

Нет, думала я, так нельзя. Есть такой рассказ у Фолкнера, - "Роза для Эмили". Про женщину, которая отравила своего возлюбленного, чтобы он от нее не ушел, а потом заперлась с ним в своем доме и не выходила оттуда сорок лет и до смерти. А после ее смерти нашли комнату, где лежал в позе любви скелет в сгнившей ночной рубашке, а рядом, на примятой подушке - длинный седой волос.

Утром я уехала в Москву. А когда вернулась через месяц, медведя уже не было. Ни на кровати, ни под кроватью, ни в шкафах, ни на антресолях. Нигде. Вообще нигде.

Медведь

Link | Leave a comment {15} | Share

tanyant

(no subject)

Aug. 19th, 2015 | 09:33 pm

Какая-то правильная, в сущности, обложка.
Будала

Link | Leave a comment {10} | Share

tanyant

(no subject)

Aug. 19th, 2015 | 09:30 pm

Вот такой прибор (американский патент 1901 года, то есть вещь с иголочки!). И несколько десятков фотографий, сделанных в 1902 - 1905 году. Не успели изобрести, а Леонид Яковлевич Лозинский, присяжный поверенный, уже и купил. В Питере или за границей? И сразу начал снимать.

На обороте - надписи хорошим, ясным, уверенным почерком. Paris. Le temple Expiatoire. Montreuil sur mer. Майнц. Рейн. Встречный пароход, - бессмысленная фотография, и не видно ничего. Какие-то европейские города, еще не разрушенные войной, которая совсем за горами. Площади, люди идут по мостовой вперемешку с извозчиками. Лошадь, подвинься.

Berck-Plage 1902. Это сюда привозили Гришу Лозинского (брата моего деда Михаила), лечиться. Туберкулез тазобедренного сустава. В воспоминаниях Лиза, сестра мальчиков, напишет: "Гриша заболел весной 1897 года, и врачи отправили его на лечение на одесский лиман, что ему принесло, после некоторого улучшения, лишь вред, и после трех сезонов пребывания на Хаджибейском лимане его отправили туда, куда надо было послать сразу, то есть в Берк-Пляж. "

Вот они, видимо, ехали и снимали по дороге, чтобы потом смотреть фоточки на новом, только что изобретенном американцами, аппарате. Фотографии парные, снятые со сдвигом, учитывающим расстояние между центрами глаз. Получается стереоэффект: люди как живые, ну или во всяком случае как трехмерные, объемные. Возникает расстояние, воздух за спиной. От этой собаки до той стены. Любая ерунда - как живая, руку протяни и коснешься.

Ахали, наверно.

Источник нарзана в Кисловодске, - мрамор, цветы, скатерть, ванна с нарзаном. Райвола, 1903. Vammelsuu, 1905. И не просто, а 18 января 1905, видимо, важная была какая-то дата. Ваммельсуу и Райвола - это практически одно и то же, семь верст расстояния. В Райвола - станция, а от нее в Ваммельсуу ехали на извозчике. Сейчас это Рощино, Серово, Ушково, Черная Речка - всё знакомые места, сосновые леса, залив холодного моря.

Фотографии пожелтели и выцвели, да и были изначально неважнецкими. Мелкие далекие черно-белые мелочи, зимние сумерки, мост над заснеженной водой. А вот берешь этот американский волшебный аппарат, - жесть, кожаная обшивочка и деревяшечки с облезшим лаком, - машинка, почти не потускневшая за сто четырнадцать лет; берешь его, вставляешь картонку с двойной фотографией, и смотришь туда, куда когда-то смотрели глаза людей, тебе родных, роднее некуда, но совершенно незнакомых.

Леонид Яковлевич вообще сто лет назад умер. Гриша, знавший двадцать два языка, умер в Париже во время войны. Деда Михаила Леонидовича я застала. У него был кот Васька, и я ходила к нему с соседней дачи в гости. К коту ходила. А дедушку не помню.

Какая-то красивая квартира, какая-то стершаяся дама, и они ни о чем не знают и даже заподозрить не могут.

ПриборДама

Link | Leave a comment {5} | Share

tanyant

(no subject)

Aug. 18th, 2015 | 08:53 pm

"...В ходе одного из последних исследований ученые из Израиля пришли к выводу, что есть торты не только можно, но и нужно".
Tags:

Link | Leave a comment {15} | Share

tanyant

КЕКС БЫЛ ТРУДЕН КАК КИРПИЧ

Aug. 18th, 2015 | 08:49 pm

КЕКС БЫЛ ТРУДЕН КАК КИРПИЧ
Отзывы о ресторанах в Хельсинки (гугл-перевод)
- - - - - - - - - -
Хорошая еда, но не уносил мой ум.
===
Французское вино, которое рекомендовала смягченная официантка, хорошо стоило своя цена.
===
Я очень рекомендую этот ресторан, если вы будете хотеть еду.
===
Мы задались вопросом: сделали ли мы правильный выбор? Мы, конечно, имели, поскольку еда была восхитительной и хорошей ценностью для Хельсинкского ужина! Меню фиксировался под каменными арками, у этого есть удобное студенческое чувство.
===
У меня было два случая спина к спине, чтобы испытать кухню Савойи.
Превосходная крыша, ужинающая на свежем воздухе. Не дешевый (приблизительно 65 евро за обед), но еда эта польза редко. Когда они взимают с 15 евро за пластмассовую бутылку воды, это похоже на разрыв прочь.
===
У нас был превосходный салат, и испеките товары на ужин
===
Если вы прибываете в Хельсинки в утреннем или рано днем и задаетесь вопросом, где вы могли позавтракать, это - необходимость. Вы найдете почти что-либо, что вы можете желать для и больше. Столы - друг близко другу так орех большая часть частной жизни.
===
Еда была превосходна и, по-видимому, все приготовленные от нового.
===
Представление еды было фантастическим, и это являлось на вкус лучше, чем это смотрело. Была небольшая задержка пустыни и ресторана, освобожденного рано, который был прекрасен.
===
Главное пугающее место в Хельсинки. Также у них было много вкусных shisha и некоторого чувака, играющего на гитаре там.
===
Они вводят блюда, как только они готовы. Даже при том, что это - идея, и еда не простужается, это все еще добавляет импульс напряжения.
===
Их свинина – окончательное впечатление! Также хороший и хорошо думал прейскурант вин!
===
Мы наслаждались всем об этом – замечательный шведский стол сельди и затем супер тушеное мясо лампы. Вы не можете пойти не так, как надо с этим рестораном.
===
Пустыня и закуска были просты и вкусны. Персонал были очень предупредительны и внимательны, и не заставлял нас чувствовать себя срочно отправленными вообще. Меню недостаточно просторно, но я думаю, что самые суетливые закусочные нашли бы что-то там.
===
Я пошел сюда с российским другом. Это было особенно полезно, так как владелец, казалось, не говорил много англичан. Я получил некоторый салат свеклы и клецки мяса. Моему российскому другу также понравился он, который, вероятно, более важен, так как он знает то, как что это, как предполагается, является на вкус.
===
Еда была, было хорошо. Обслуживание приехало, нос и счет были удивительны!
===
В первый раз у меня когда-либо была Щука, и это – самое лучшее введение. Обслуживание предупредительное, не властный. Удостоверьтесь, что вы резервируете. Пошел в понедельник ночью, и они были оживленны.
===
Атмосфера ресторана действительно хороша, имеет очень изящное формальное чувство, с хорошей, но простоватой обстановкой и видами в стакан сажало в клетку кухня. У меня был суп салата, который был происхождением гаспачо, и вегетарианского 2-го курса (блин базилика). И блюда сделали, чтобы гурман чувствовал им с большим вниманием к представлению и ароматам, и оба были ограничены в количестве еды.
===
Алкоголь дорог, очки винного начала в 12 евро.
===
Американская пара верхушки среднего класса пенсионного возраста, на которую разоряются семь ужинов курса. Обстановка и обстановка, чтобы умереть за.
===
Рыба дня, так же как мороженое свеклы были замечательны. Первый раз посещает и определенно пройдет снова.
===
Хорошее место для движения – дорогой – элегантный - рекомендуемый
Если вы в высокую кухню, этот ресторан хорошо стоит посещение. Тем не менее, пальто должны найти свои компании, не спрашивая относительно отъезда ресторана. Тот же самый вопрос при вхождении к возможности.
===
Хотя я поел в Saslik несколько раз, мне никогда не удавалось съесть десерт, как только вещь я имею пространство оставленный после основного блюда, водка.
===
Где я должен начать? Они время ваша еда, и в основном говорят вам готовить когда-то сделанную еду.
===
Было много вариантов рыбы, и улитка с сыром с плесенью, который был вне этого мира. Это снижается около воды, и у этого есть чувство ресторана, это очаровательно главным образом, потому что это было там навсегда.
===
Меню было разумно и восхитительно- с шоколадным стихарем Панны, украшенный популярными камнями, которые были настоящей частью беседы.
===
Основные блюда были прекрасны, но ничего для крика домой о.
===
После жалобы на хлеб и десерт (шоколадный кекс был труден как кирпич) официантка призналась, что они не испеклись в день.
===
Цены супер разумны, стейк составлял только 26 евро, которые я с удовольствием заплачу любому дню.
===
Напоминает мне о любом домашний суп фактически, потому что его замечание на выдувание ума. Шары огромны, и они дают вам много хлеба.
===
Наш романтический вечер был испорчен. Конечно, мы покрытый листьями, это просто не подходит для хорошего ресторана уровня.
===
Попробуйте его; вы будете хотеть более скоро!
===
Он не мог съесть еду. Это было настолько плохо. Я имел. Я не счастлив вообще. Высокие цены и еда как это.
===
Я действительно любил иметь хорошую еду некоторые пиво, затем играя на фортепиано. Единственная вещь, которую я не любил, состояла в том, что владелец не был очень доброжелателен, и его персонал, казалось, шел вперед раковины яйца, когда он был вокруг.
===
Мясо лучше, чем в закусочных. Но есть только что-то без вести пропавшие. Если вы соседние, я предлагаю, чтобы вы пошли.
===
Я был adviced от двери, что вы, вы можете принять свой ручной чемодан, если это- чемодан камеры, если это - ручной чемодан, вы должны жить он для проведения. Мы весело провели время ночь, гуляя по нашим ключам и телефонам и бумажникам в нашем волнении рук, имеющем в наличии их. Разве они не задаются вопросом, почему у людей есть ручные чемоданы??
===
Нашему официанту не вполне удавалось скрыть его неудовольствие, когда мы не заказывали, чтобы что-либо еще пило помимо дополнительной воды. О, хорошо.
===
Если вы будете искать место, чтобы поесть после дня, то вы сделаете не лучше, чем посещение Девственную Нефтяную компанию.
===
Персонал обслуживает с мерцанием в их глазу. Интерьер простоват, поэтому не ожидайте, что что-либо полагает.
===
Простая еда с большим количеством счастливых клиентов. Книга по прогрессу или вы не будете учтены.
===
Если все это не фактор, то дайте ему попытку.
===
Персонал был все еще замечателен. Там, когда мы нуждались в них из пути, когда мы не нуждались в них. Мы заказали начало, и это было маленькое или большое, и мое единственное схватывание – то, что с нас взимали за «большое», когда мы определенно попросили «маленькое». Мы выпили справедливую часть вина, которое увеличило счет значительно, но провело отличную ночь.
===
Если место полно, шум невыносим из-за плохо акустики мысли.
===
Официанты здесь невероятны. Вино льют великодушно. Много молодых людей, болтающих в свободном от курения гуле с людьми старшего возраста там для раскручивания.
===
Рестораном матери управляет Женский институт, как их звонят в Англии.
===
Красивая терраса с высокими ценами неба.
===
Пошел в Sasso в прошлый четверг в июне. Партия больших групп женщин средних лет все наслаждение.
===
Художественное оформление ресторана интересно (тракторы, например) и нет никакого места как это. Еда хороша, есть много из нее.
===
Во время очень оживленного небольшого количества дни в Хельсинки мы остановились в этом кафе для кофе и пончика. Столы были чисты и пончик один из самых хороших, которые я имел. Это было дорого, но ценность это.
===
Размещение на открытом воздухе правильное на линии трамвая, и это отличное для людей, смотрящих. Единственный продукт, который я когда-либо имел, есть копченая миндальная закуска (бесплатный, я верю!), потому что выбор пива - такая забава, что еда не мой центр.
===
Владелец и его жена убеждаются, что о вас хорошо заботятся. У вас есть вид на Сенатскую площадь - зимой лета, это- лучшее место, чтобы прочитать газету или встретить друзей, и наблюдать за местными жителями, и туристы втекают из этой жемчужины.
===
Не бойтесь ездить от сомнения, что этот тип места не для вас. Очень спокойный - мы явились в джинсы и обратный, и это не проблема.
===
Ужин с 5 блюд был весьма хорош. Единственный небольшой минус идет в пустыню.
===
Мы отмечали нашу годовщину свадьбы, и забронировали хорошо заранее. Место было полностью забронированы, и нас тепло поприветствовали. Столы очень близко друг к другу, и поэтому мало близости, если это то, что вы после. Вина были должным образом приготовлены. Обслуживание было дружелюбным и юным, вероятно некоторое время в течение долгого времени приносил больше вещества, особенно на винной стороне. Вернусь сюда без промедления!
===
Решили поехать сюда во время нашего второго вечера, так как он был всего в 5 минутах от нашего отеля.У нас была унитаз Северного девичников с картофельное пюре для простого, что было хорошо, но не отличное. Я не был большим поклонником картофельное пюре, когда они были немного комковатыми для меня, но унитаз северного девичников была очень хорошей.Говоря, что, на десерт был фантастическим. У меня была замороженной клюква, которая пришла с карамельным соусом, и он был просто пальчики оближешь. Клюква подается на реально Айс Боуле послушать дополнительной веселья. Мой муж пошел на мягком соуса сыра и корицы, и он мне очень понравилось.Также попробовал часть местного после напитков ужина, который стоит дать шанс. Есть, поэтому многие на выбор, но фрукты Finlandia приправленные очень хорошие.В общем, мы хорошо провели вечер здесь и рекомендуем его всем, кто запросы.
===
Еда была маленькой, холодной и не особенно вкусной. Я забронировал, чтобы медведь потреблял, который был частью пиво размер монеты за 1 евро, которая была не только маленькой, но и не ледяная. В мой следующий блюдо было очень соленым арктическим гольцом, который также выходил холодная. Это было похоже, они незачет при подогревании лосось горячего копчения. Обслуживание было срочно отправлено, бедная официантка работалась от ее ног.
===
Обслуживание было хорошо, движется к напористым, хотя нам дали бесплатные грызет и коктейль.
===
Я имел белыми грибной суп с хрустящим хлебом дома, который был очень приятно, хотя одну минуту кусок хрустящий хлеб был разочаровывающим с последующим соте оленей в чугунной кастрюле. Я должен сказать, что было мало вкуса к оленей и кусковых затора картофеля, ну, кусковых пюре картофельный.
===
Пельмени кафе тоже были на вкус фантастический и уникальный старомодными, что делает их интересными поесть (с двумя милыми соусами для макания).
===
Я был зуд в течение некоторого Гавайских пищи, или, скорее, интересно, что финский Гавайский еда может быть? Кажется, это означает, что-нибудь с соевым чили, терияки, Панько, kimchee, имбирь, маринованными овощами .... азиатской еды. Я все еще был бедра и был краб крючком для начала. Хороший краб смешать с картофельным пюре, кукуруза все фритюре в мяч с какой-то (не очень) цитрусовых майонезом. Это было вкусно / мягкий. То, что я имею в виду, я попробовал все, но промахнулся пунш - может быть, манго или более цитрусовый помогло бы. В любое время вы глубоко жарить картофель пюре и кукурузы у вас есть, чтобы положить что-то там, чтобы ничего себе это. Затем отправились на терияки лосося, потому что я читал в обзоре должен был быть большим. Это было хорошо ... очень хорошо, не большой, хотя. Лосось был подготовлен красиво, слегка опалило PAN, но, безусловно, сделали. Соус был немного сильным, но это хорошо перемешивают с солеными огурцами (я думаю, что это было действительно kimchee) и имбирь. Я должен сказать, мне понравился салат, хороший туалетный - опять красиво и светло.
===
Обед был восхитителен, и для еды Мы ели, были такими же хорошими.

Link | Leave a comment {19} | Share

tanyant

(no subject)

Aug. 18th, 2015 | 08:41 pm

А просто так. 1913 год, пишут. Зима такая хорошая, снежная. Все еще хорошо. У этих дам семьи, может быть, дети, а если нет - нарожают. Дети пойдут в гимназию, получат образование. Станут инженерами, будут строить мосты и туннели. Проложат красивые крепкие рельсы, от Петербурга до самого Владивостока. И до других прекрасных далеких городов, где тоже живут умные инженеры и прекрасные дамы, еще в шляпах, но умеренных, и уже в брюках, хоть и не умеренных. Отдыхать будут ездить на море, - Крым, Кавказ, Ницца. Или в Баден-Баден. Или в Карлсруэ. Или в Кисловодск. На лечебные воды. А потом дождутся внуков, тоже хороших, умненьких, которые тоже пойдут в гимназию и станут инженерами. Или, может быть... -
Но ничего этого не будет.
Ни гимназии, ни инженеров, ни Ниццы.
Ни детей.
Ни внуков.
И вот этот господин, который сел на скамейку и подпер рукой головушку, - так по-русски, так по-дачному, по-садовому, по-летнему, по-безнадежному. О чем он задумался? Что ему видится? Предчувствует ли что?
А всадник так и стоит, и Петр руку так же тянет. И метелечка метет, заметает все это, заметает.

Скамейки только больше нет.
ГГГГ

Link | Leave a comment {33} | Share

tanyant

9 мая

May. 9th, 2015 | 05:55 pm

Мой свекор Валентин Яковлевич Лебедев был артиллеристом. Прошел всю войну, после войны закончил две Академии. В отставку вышел генерал-полковником.

Веселый был, добрый и честный.

Продвигали его по карьерной военной лестнице неохотно. Новое звание давали на несколько лет позже, чем его сверстникам. Во-первых, потому, что в его личном деле было написано: "жена - гречанка". И красным карандашом подчеркнуто. Неча, дескать!

Во-вторых, потому что он не участвовал в сложившейся системе подхалимажа и кумовства. Начальники его крепили свои династии, женили сыновей на соответствующих дочерях начальников других отделов или ведомств, - так сплетался плотный мафиозно-хозяйственный газон; наш же дедушка из принципа никогда ни одной даже открыткой не поздравил своего начальника с днем рождения. Не уважал, вот и считал безнравственным поздравлять, а про то, почему не уважал - не сплетничал. Значит, было за что.

Конечно, его подсиживали; как-то раз он рассказал, смеясь, что на него написали донос: дескать, свою дачу он построил из ворованных материалов. А у него дачи не было! Не знаю уж, почему; там как-то просить надо было, а он просить отказывался. Но доносчики, не представлявшие, как можно жить без дачи, даже не проверили этого, когда сочиняли кляузу.

Очень красивый был, высокий, похожий на итальянца. По-моему, он мундиры не любил, а любил одежду простую и домашнюю: клетчатую рубашку и джинсы. Раз только в год, на 9 мая, надевал парадный белый мундир со всеми орденами - красота нечеловеческая, все махараджи со всеми своими сладкими дамскими брильянтами и бусами погрустнели бы и потускнели, если бы забрели почему-либо в нашу непросторную прихожую. Но он надевал где-то там, в глубине квартиры, в своем кабинете или в спальне, этот белый наряд, и быстро проходил к дверям, и быстро уходил, исчезал, и не хотел сфотографироваться, и не любил наших ахов и восхищенных криков, и лицо у него становилось другое - особое.

В белом мундире он не улыбался.

Он словно бы отделялся от нас, отгораживался этими сверкающими ризами, - особой, жреческой, ритуальной одеждой, надеваемой раз в году и непригодной ни для какого другого употребления, кроме как для этого торжества и сверкания. Он словно бы выходил в другое измерение, - в то, в котором ему и самому было священно и страшно, в то, где все они, большие и малые, великие и безвестные, живые и похороненные, и пропавшие без следа, и взрослые, и пожилые, и мальчики, мальчики, мальчики, мальчики, мальчики, - все участники великой мистерии Победы, - на один день причислены к олимпийским богам, на один день объявлены бессмертными, на один день вступили в этот белый, слепящий, всех равняющий, огромный и непостижимый свет.

Через несколько часов он возвращался, и мы снова выбегали в прихожую посмотреть, и успевали заметить на нем этот отсвет чего-то огромного, такого, что больше всех нас; только три минуты в году нам и выпадало, - но он быстро скрывался у себя, и сбрасывал там и жреческие ризы, и отрешенность, и выходил через десять минут уже простым и добрым дедушкой Валей, веселым и готовым выпить и закусить, что мы и делали ко взаимному удовольствию, и даже свекровь в этот день не говорила, что водка - вредная, а лучше бы пили лимонад. И он опять рассказывал про какую-то переправу, когда он - двадцати лет ему не было - вплавь перебрался через ночную реку, там где-то, - и командир посмотрел на него и его товарищей, закоченевших от ледяной воды, и налил им водки "Горный дубняк". И он пил в первый раз в жизни, и страшно было пить. И согрелся.

А страшно ли было воевать, он не рассказывал.

А вечером мы набивались в грузовой лифт и ехали, подбирая по дороге других веселых выпивших, на крышу шестнадцатиэтажного дома смотреть салют. Новый был салют, необычный: там вдали, в сторону Арбата если смотреть, в смеркающемся майском небе вспухали сиреневые шары, и в этих шарах вдруг возникало роение, мерцание, сверкание, перебегание серебра; и все, кто смотрел с крыши, гудели: ооооо.., а на месте погасшего шара, на пустом, казалось, месте, вдруг вспыхивал новый, тоже сиреневый, и еще, и еще! И зеленый! И по всей Москве слышалось: ооо! ууу!

И дедушка смотрел, и слушал праздничную пальбу, и улыбался, и говорил: "Это тоже наша разработка".

Link | Leave a comment {54} | Share

tanyant

(no subject)

Nov. 30th, 2014 | 09:40 pm

Как-то раз я должна была улететь из Парижа в семь утра. А стало быть, регистрация начиналась в пять. А значит, до того надо было хотя бы успеть надеть на себя хоть что-нибудь и дотащиться на слабых утренних ногах с чемоданом до стойки аэропорта.

Самое разумное было в этом аэропорту и заночевать. И действительно, там нашлась гостиница для вот таких вот угрюмых предрассветных случаев: удобная, безликая, стерильная камера,- постель да душ, - а что еще нужно человеку на привале посреди долгого пути.

Накануне ночевки, вечером, в летних сумерках я ехала в эту гостиницу на поезде. Париж со своими сиреневыми туманами, золотыми мостами, серыми и овсяными домами остался позади, пошли сначала красивые предместья, потом предместья некрасивые, потом отвратительные, потом гаражи, склады, какие-то развороченные дворы с шинами, дождь, поля, полегшие выжженные травы, линии электропередач, изнанки уродливых поселений и снова дождь, и какие-то долгие шоссе с фурами, грузовиками, экономными козявками европейских малолитражек. И из окна гостиницы тоже было видно шоссе с бесконечно несущимися и мелькающими машинами, и дождь, и пожухлая трава обочин, и предотъездная печаль.

Я посмотрела, насладилась этой печалью, задернула занавески, рухнула в постель и благодарно провалилась в черный сон до рассвета, до Часа Быка.

И утром, закрывшись от мира душой как устрица, чувствуя в себе лишь остаток ночного тепла и недоспанный сон, быстро, вместе с такой же нелюдимой толпой - у некоторых на щеке еще оставался неразгладившийся отпечаток смятой подушки, - быстро добралась до аэропортовского поезда; двести метров показались мне километром булыжной дороги, но ничего; пять минут на поезде показались часом, но и это ничего; все было терпимо, все было выносимо, могло быть хуже. Родовая травма пробуждения была смягчена безликостью гостиничной комнаты; удар сознания, шок возвращения в этот мир, пощечина реальности утихли быстро, забылись в грохоте десятков чемоданных колес по рассветному асфальту: невольные спутники мои, такие же личинки, так же мрачно спешили прочь от ночного нашего инкубатора.

Это был аэропорт Шарль де Голль в селении Руасси.

И что же? С того дня взбесившийся сайт, на котором я заказываю гостиничные билеты, осатанело зовет меня туда, назад, в предвечные ячейки: "Татьяна! Спешите! Руасси ждет вас! Татьяна! Еще есть шансы! Татьяна, не упустите! Татьяна, последние номера!"

Он не зовет меня в Париж, в уютную клетушку в Сен-Жермене с зеленой веткой в окне и средневековым воркованием птицы на этой ветке, он не зовет в Андай, в номер, где из окна виден океан и голубые тучи Пиренеев, не зовет в Сан-Себастьян, где океан и дождь входят в окна, как в распахнутые ворота, и я, не вставая из-за стола, вижу, что там - отлив или прилив, и в соответствии с этим знанием пью кофе или вино. Нет, он хочет вернуть меня, запихнуть в клетку, в ячейку, в пчелиную соту, чтобы за окном шоссе и гаражи, и шины, и жухлая трава, и по траве, озираясь, бредет куда-то понаехавшее население Франции, качая дредами и скалясь белыми зубами.

Link | Leave a comment {51} | Share

tanyant

(no subject)

Nov. 12th, 2014 | 10:00 pm

Брежнев умер 10 ноября, а как раз накануне мне сделали операцию на глазах. У Федорова в клинике. У меня была близорукость (да и сейчас есть, никуда не делась), но у Федорова делали коррекцию зрения; что-то там измеряли и прикидывали, а потом делали насечки на роговице, так, чтобы она расшеперилась и расклячилась и стала ближе к хрусталику, в котором сходятся световые лучи. Это как если вы купили берет, и он вам мал, и вы бы захотели надрезать его эдак радиально и вставить клинья. Тогда он на голову налезет. Резали прямо бритвой, лезвием "Нева". Лазеров в 1982 году еще не применяли.

Искусство врача заключалось в том, чтобы сделать насечки (надрезы) на нужную глубину таким образом, чтобы через три месяца, когда шрамы заживут и стянут эти надрезы, зрение стало бы стопроцентным. Чтобы не только Ш Б м н к, - а и самые нижние строчки читались легко. А три месяца, пока глаза заживают, у тебя дальнозоркость с большим запасом, муть в глазах, боль, резь, обильные слезы при малейшем попадании света в глаза. Ночью легче, но зеленый свет почему-то мучителен. Светофорный зеленый.

Операцию делали сначала на одном глазу, а через неделю - на другом. Первая операция была совершенно безболезненной, - ощущения после нее были всего лишь такие, словно тебе в глаза насыпали немножко песку. Зато после второй начиналась такая невообразимая боль, что ты еле успевал добраться до дому, чтобы с воем забиться в самый темный угол и пугать оттуда всю семью, бегающую в ужасе взад-вперед с бормотанием: ну что же ты наделала... ну мы же говорили... Эта кромешная боль продолжалась неделю, а потом тоже продолжалась, но уже не такая кромешная. Огонь под адской сковородочкой убавляли, и просто тушили тебя на небольшом огне, периодически помешивая и добавляя перец чили.

Я не помню, какого числа меня оперировали, но, зная русскую жизнь, историк легко это вычислит. Перевязка была назначена на 15-е, день похорон Леонида Ильича, как выяснилось позже. Перевязывают примерно через неделю после операции, но 8-9-го оперировать меня не могли, так как после праздников, как известно, у врачей руки дрожат. Значит, меня прооперировали до праздников, и скорее всего 5-го, т.к. 6-е - короткий день и вообще - надо успеть постоять в очередях. Может быть, выбросят дефицит. Ветчину утюжком.

Стало быть, короткий день, потом страна два дня ела родное с майонезом и любимое под шубой, а на сладкое - домашнее печенье "орешки" с начинкой из вареной сгущенки, потом похмелье, низкие небеса, короткий день, редкий снег, вялость и все как всегда, - ан нет, не как всегда! Брежнев умер! Неслыханное дело! Жил себе и не умирал, а теперь вот умер.

Брежнев был всегда. Совершенно неважно, хороший он был или плохой, соображал он что-нибудь или и вправду был таким туповатым партийным мешком, героем анекдотов про себя: "Христос воскресе, товарищ Брежнев!" - "Спасибо, мне уже докладывали". Он был, он длился, он висел над землей непроглядной тучей, из которой иногда хлестало дождем, а иногда валил снег; он длился, но время не шло, часы тикали впустую, механизм поломался, и пружину у кукушки заело.

И вот - здрасте пожалуйста. Старшее поколение вспоминало смерть Сталина, и то, как тайно радовались сапиенти, и то, как явно рыдали игнорамусы, но там была драма, а тут никакой, и непонятно каким должен быть рисунок скорби, пусть и фальшивой. Брежнев давно уже был не человеком, не персоной, а температурой воздуха, давлением ртутного столба, направлением ветра - из одной душной пустоты в другую душную пустоту. И вот вам объявляют, что прежнего климата уж не будет. А какой будет - не говорят.

Его никто не боялся, и все над ним смеялись. Году в 1977, когда строился мой будущий дом на проезде Шокальского - дом из песка и тумана в буквальном, строительном смысле, - дырки в стенах под карнизы я сверлила карандашом, цемента там совсем не было, - в 1977 году я поехала давать взятку строителям, чтобы они уложили паркет не квадратиками, а елочкой, так как квадратики выходили из строя гораздо быстрее, и заноз от них было больше; прессованный мусор дает много заноз. Я везла бутылку водки; строители приняли ее не удивившись и не обрадовавшись, а как нечто само собой разумеющееся: открывается дверь и входит бутылка водки, а как иначе? и щука, и золотая рыбка давно служат русскому человеку, ибо он живет в сказке, во сне, на кудыкиной горе. Рабочие сидели на горе бракованного паркета, выпивая и закусывая консервами "частик в томате" и смеялись над Брежневым, уж не знаю, почему; кажется, он выдал себе очередную медаль; к концу жизни их у него скопилось, вместе с орденами и какими-то подхалимскими наградами от Гвинеи и Северной Кореи, больше двухсот. "Пущай в подмышку, блять, себе привесит!" - смеялись рабочие, а один изображал эту новую медаль при помощи консервной банки, прикладывая ее себе то к нагрудному карману, то к ширинке.

Рабочие водку взяли, а паркет уложили все равно по-своему, - роевое начало, воспетое Львом Толстым, живет по своим законам, и выполнение взятых на себя обязательств после получения оплаты в этих законах не предусмотрено.

И вот праздники прошли, пироги доедены, дрожь в хирургических руках немного утихла, настал день перевязки - 15-е ноября, и я поехала из Медведкова в Бескудниково на автобусе в федоровскую клинику. Автобус шел бесконечно долго и медленно, пробираясь через какие-то железнодорожные пути, мимо товарных вагонов, мимо груд просыпавшегося щебня, мимо помоек, мимо еще не снесенных окраинных деревень и пивных ларьков с длинными очередями. Я смотрела в окно одним глазом, второй был заклеен, и мне было плохо видно и печально. И автобус был печальный - советский, бедный, старый, холодный, дребезжащий. Земля уже была твердая, схваченная морозом, и с угрюмого утреннего неба падали, кружась, злобные, холодные снежинки.

Мне было странно, что он умер 10-го, в аккурат после праздников, когда от всего застолья остался только студень на балконе. То есть народу дали доесть и вымыть посуду, а уж потом объявили, что теперь - скорбь. Четыре траурных дня! Я думаю, он умер раньше и лежал себе холодный и ненужный, пока шли эти холодные и ненужные праздники; а впрочем, праздники всегда нужны, они не входят в общий счет прожитых дней, подобно тому как у древних египтян не входили в счет прожитых дней дни, проведенные на рыбалке.

А в этот момент как раз опускали гроб, и объявлена была пятиминутка молчания. Остановился транспорт по всей стране, загудели гудки паровозов и сирены заводов, все встало, и наш автобус тоже встал. Прямо на железнодорожных путях. Мы почти приехали, но водитель выключил мотор. Автобус мгновенно остыл и стало тихо и совсем холодно. Я оглянулась. Сзади меня сидели человек десять - остальные вышли раньше, и остались только клиенты глазной клиники. У каждого один глаз был заклеен. Десять злых советских людей в автобусе, ледяном как гроб, и выйти нельзя, и нельзя ехать. И снег кружится и шуршит в окна.

Я просто физически чувствовала, как в атмосфере растет ненависть. Десять циклопов сидели, не поднимая своего единственного глаза, чтобы не выдать себя злобным сверканием взгляда, но складка рта и наклон лба бывают красноречивее слов и глаз. К концу пяти минут гражданской скорби изо ртов пошел пар: автобус окончательно остыл.

Так мы проводили эпоху.

Потом мотор зарычал, заработал, заструилось слабое тепло, и мы быстро доехали до клиники и разбрелись каждый по своим горестным делам.

Link | Leave a comment {106} | Share

tanyant

(no subject)

Sep. 2nd, 2014 | 10:55 pm

А вот есть такой международный южный жанр: сладкий молочный рис. Он готовится более или менее одинаково: рис отваривается вначале в чуть подсоленной воде до полуготовности, а потом в него вливается молоко и он варится уже до полной готовности. Потом туда сыплют сахар, по вкусу. Потом охлаждают.

И сверху, например, корицу. Пусть он заветрится с образованием корочки.

В греческой кухне это называется "ризогало" (ударение на первое "о"), моя свекровь-гречанка готовила это блюдо и меня научила. Если вы будете его готовить и искать в интернете рецептуру, помните: никому не верить! Не надо класть в ризогало ни масла, тьфу, тьфу, ни крахмала! Надо подобрать сорт риса (это уж сами!), который не слишком клейкий (не как для ризотто), но и не басмати какой. Средний. Яиц туда тоже не класть, не советую. И от лимона воздержитесь, он все забьет. Константинопольские греки сотнями лет это варили, им лучше знать.

А я сейчас расскажу рецепт, специально созданный, чтобы усложнить вам жизнь. Я прочитала его во французском журнале году аж в 1975-ом. Бранилась страшно: почти ничего из указанных ингредиентов не было в советской продаже! Баночка густых сливок - ха, ха, ха! Где ее возьмешь? Своей коровы у меня не было! Или: три листочка желатина! Это просто издевательство! Какой в СССР желатин?!

Я расскажу какой. В 1975 году в продаже был только желатин второго сорта, темно-желтый, похожий на нынешний сахар «Демерара», но, в отличие от благородного сахара, он вонял рогами и копытами, из которых был добыт, так, что только головой покрутишь, а потом форточку откроешь.

Когда его распускаешь, настоявшийся, в подогреваемой воде, из соседней комнаты приходит ошеломленный муж: что это тут у тебя?.. Но, будем справедливы, в готовом изделии запах хлева все же почти улетучивался. Ну, немножко пахло сеном над лугами, тургеневскими пейзажами, крестьянами. Вечереет, пастух гонит стадо домой, играя на свирели и матерясь. Буколики и георгики. Вот такой был желатин.

Я одной своей родственнице, безуспешно пытавшейся купить желатин в Ленинграде, достала его в Москве. Развесной, тургеневский, всё как мы любим. Стоил килограмм четыре рубля с копейками, то есть очень дорого. Цену я помню потому, что написала и приложила к посылке стишки:

Хоть желатин второго сорта,
Зато – гляди – его до черта!
Желудку нега и отрада;
И сам бы ел, да деньги надо.
С тебя – совсем быть точной чтоб –
Четыре руб., четыре коп.

Короче, чтобы приготовить «Королевский Рис», как хотел от меня французский журнал, надо было искать заменители и вообще изворачиваться и приспосабливаться. Но десерт получался убойный.

150 грамм риса
3-4 яйца
1 литр молока
Ванильный сахар

¾ стакана сахару или, зачем-то, сахарной пудры; француз любит пудру.
1 баночка густых сливок (сколько это? Але, француз!)
3 листочка желатина, а проще говоря, сколько-то желатина из расчета на 2 чашки жидкости: это примерно 2 чайные ложки. Могу ошибаться.

Вскипятить 1 литр подсоленной воды. Опустить рис в кипящую воду и через две минуты вынуть его. Согреть ¾ литра молока, положить в него ванильный сахар и рис и довести до кипения. Прикрыть крышкой наполовину и варить на очень маленьком огне 20 минут.

Пока он там варится, взбить вместе 4 желтка, 150 грамм сахарной пудры (ладно, сахару) и остаток молока, понемногу добавляя его в смесь. Затем согреть эту смесь на очень слабом огне, непрерывно помешивая деревянной ложкой. Можно на водяной бане. Когда крем готов (а когда он готов?), окунуть листочки желатина в чуть теплую воду и немедленно добавить их в крем. Или смешать с теплым растворенным, разогретым и остуженным тургеневским желатином. Или, наконец, воспользоваться нормальным желатином, который сейчас всюду продается.

Все хорошо перемешать, соединить крем с рисом, который должен быть готов так, чтобы от молока ничего не осталось. Остудить.

Взбить отдельно сливки и отдельно охлажденные белки яиц в пену. О, француз умеет занять женщину! Теперь добавить и то, и другое, в произвольном порядке, в рис, который уже должен застыть, с желатином-то этим. Все вывалить в смоченную водой форму и поставить в холодильник на 2 часа минимум. Потом вы перевернете форму, предварительно чуток подержав ее в горячей воде, чтобы рис отсоединился от нее и лег горкой, а не кучей; тут тонкость.

Дальше начинается типично французская вакханалия, которую я никогда не соблюдала, возмущенная обилием сахара, помноженного на сахар. Француз предлагает взять шесть груш, разрезать их пополам, поварить их в очень сладкой воде и украсить рисовую гору. Но мало того, он хочет, чтобы вы утыкали это сооружение еще засахаренными фруктами и красиво измазали кремом Шантильи.

Не делайте этого. Это совершенно ненужное барокко. Надо взять пачку замороженной малины, дать ей оттаять в миске и потом облить рисовую гору, прямо вот сверху, чтобы вниз потекло. Еще можно сделать желе из красной смородины (вы же умеете) и украсить ваш десерт сиротливо дрожащими медальончиками.

И кофе сварить и подать.
Tags:

Link | Leave a comment {35} | Share

tanyant

(no subject)

Sep. 2nd, 2014 | 10:52 pm

Какой-нибудь хозяйке на заметку.

Вот есть такой культурный миф про то, как та или иная вещь была изобретена по ошибке. Типа споткнулся, уронил миску с яйцами на теплый пол - вот и омлетик.

Сестры Татен будто бы изобрели торт Татен, хотя перевернутые торты были и до них известны. Чарльз Макинтош, говорят, испачкал рукав пиджака в каучуке, а потом обнаружил, что рукав не промокает. Так был изобретен прорезиненный плащ макинтош, который Жоре предлагают подержать.

Но я в свое время тоже случайно изобрела прекрасный десерт из погубленных продуктов.

Испекла я безе. Зазевалась - и безе перестояло и стало неприятно твердым и сильно розовым. Расстроилась и скинула безе в миску. И в ту же миску бросила очистки - апельсиновую кожуру. Накрыла мусор крышкой, чтобы глаза мои его не видели, позорище такое, и перешла к другим занятиям, а про миску забыла. На следующий день вспомнила, сняла крышку - там лежали мягкие прекрасные меренги с сильным апельсиновым ароматом.

Но больше ни разу мне не удалось это удивительное блюдо воспроизвести.
Tags:

Link | Leave a comment {21} | Share

tanyant

(no subject)

Sep. 2nd, 2014 | 10:48 pm

Любезные мои,

если торт состоит из зефира и масляно-сущенночного крема, то он из него и состоит. И пост про это.

А если вы замените зефир на безе, а крем сделаете из чего-то другого и еще добавите грецкие орехи и чернослив, то это будет другой торт, а не этот. Не этот, понимаете? А другой.

Точно так же, если вы сварите мясной бульон, а потом положите в него свеклу, капусту, картошку, лук, морковку, томат пасту и еще всякое там другое, то будет борщ, понимаете? Красный такой суп.

А если мясо заменить на рыбу, а потом в получившийся бульончик положить лук-порей и добавить сливок, то будет тоже суп. Но не борщ. А финский рыбный.

Улавливаете разницу? Не совсем?

Сейчас я дам рецепт торта "Графские развалины", но только - кто будет готовить - пожалуйста, не заменяйте там ничего зефиром и не суйте свое киви; может быть, вам так и вкуснее, но это другой рецепт, понимаете, другой.

ИТАК:
7 яиц, белки отдельно, желтки отдельно. Смотрите, отделяя, чтобы желток не попал в белки.
В тесто - белки.
В крем - желтки.
1 стакан сахару.
2 стакана очищенных грецких орехов; порубите их в деревянной миске.
И еще, отдельным счетом, 2 столовых ложки этих орехов тоже порубите так, чтобы они были размером со спичечную головку, а кто забыл, как выглядят спички - считайте, что это размер гречневой крупы.
2 столовых ложки, с небольшим верхом, картофельного крахмала.
1/4 чайной ложки ванильного сахару. Или щепотка ванилина. На кончике ножа.
ТЕСТО: Взбить 7 белков в густую пену, добавить орехи, сахар, крахмал и ванилин. Противень смазать маслом, печь 1 час при температуре 180 градусов.

КРЕМ:
300 грамм масла растереть,
7 желтков растереть,
2 чайных ложки сахарной пудры добавить.
Соединить.
ВАРИАНТ: можно в крем добавить 2-3 чайных ложки порошка какао, тоже вкусно.

Чернослив (немного размочить, а вообще покупать такой, чтобы был сразу и мягкий, и сладкий, и без косточек) и спичечные головки (орехи, кто уже забыл) - это для украшения.

Выпекаете два коржа безе, даете остыть, смазываете оба кремом. Нижний корж произвольно покрываете черносливом, разбрасывая его с таким расчетом, чтобы на каждый будущий кусок торта легло 2-3 черносливины; можно их разодрать, если они крупные. Верхний же корж поверх крема засыпаете ореховой крошкой. Потом, подумав, некоторые кидаются и поверху разбрасывают еще чернослив, оставшийся.

Все это ставится на холод, например, если у вас Новый год, - на балкон, потому что в холодильник не влезет, да и вообще пропахнет чесноком и селедкой, вы же ее уже приготовили, шубу-то.

В развалины этот торт превращается при попытке нарезать. А так он смирненько лежит себе на балконе, укрытый алюминиевой фольгой, и редкие предновогодние снежинки, кружась, падают на него, и внизу зажглись фонари, и вообще кажется, что жизнь прекрасна и все еще будет.
Tags:

Link | Leave a comment {11} | Share

tanyant

(no subject)

Sep. 2nd, 2014 | 10:45 pm

Есть у меня еще один совершенно сумасшедший рецепт торта. Там даже печь ничего не надо. Вообще ничего делать,считай, не надо. Просто слепить куличик, нажраться и сидеть, тупо глядя в одну точку.

Детям понравится точно. Можно с ними вместе сделать. Если детский праздник.

СОСТАВ:
зефир белый 800 грамм
сгущенное молоко 3/4 банки
150 грамм сливочного масла

Разломить зефирины пополам и уложить на круглое блюдо. Промежутки между этими половинками залепить зефиром же. Получится ровное зимнее поле. Теперь мазать кремом, который взбивается из сгущенного молока и растертого масла. Всего три слоя зефира и два слоя крема. Полученное сооружение убрать в холодильник, и после, когда пробьет час разврата, есть, пока не отяжелеешь и не завалишься набок.

Бывают еще варианты: там в кремовые слои подсовывают ягоды, фрукты, всякое такое. Но это уже какие-то фантазии наследника Тутти. Я считаю, надо есть этот сугроб тупо, как написано, не уклоняясь и не отвлекаясь.

Ничто не должно мешать превратиться в сахарного снеговика.

Link | Leave a comment {28} | Share

tanyant

(no subject)

Sep. 2nd, 2014 | 10:21 pm

У меня скоро выйдет книжка под названием "Невидимая дева".
Там будут:
- рассказы, которые многие из вас читали;
- текст, который никто из вас не читал, это кусок из моих воспоминаний; я их, знаете, понемногу вспоминаю и записываю;
- собственно рассказ "Невидимая дева". Он был в "Снобе".

В этом последнем рассказе я, в частности, пишу про женщину, одинокую старую деву, которая жила в нашем дачном поселке в большом и странном "коммунальном " дачном доме. До революции она была камеристкой у балерины Анны Павловой. Она показывала мне альбом с фотографиями, которые Павлова надписывала для нее. Бесценные, должно быть, автографы! Но никто их тогда как-то не ценил (а как их нужно было ценить? вырвать их у нее? выкупить? забрать в свою коллекцию? Она любила Павлову и не рассталась бы с фотографиями под страхом смерти).

Какая была судьба у этой женщины (Веры) - кто прочитал рассказ, тот знает, а кто не читал, узнает, когда прочитает в книге. А я хочу сейчас сказать про другое.

Есть такой торт - "Павлова". Безе, крем, малина или маракуйя. Придуман то ли в Австралии, то ли в Новой Зеландии. Всемирно известный и вкусный. Посмотрите в Википедии, если хотите. Полет, роскошь, божество и вдохновенье.

А у меня есть рецепт скромного, простенького торта, который мне дала в свое время эта тихая Вера. Я так никогда и не испекла его - он мне показался примитивным даже по тем стандартам 70-х. Записала - и отложила рецепт. А вот сейчас листаю старую тетрадку и вспомнила и Веру, и ее старческие, покрытые "гречкой" немного дрожащие руки, и запах от ее темного платья вспомнился, и то, как она хотела всем показывать фотографии белой, изогнувшейся лебедем Анны Павловой, с косой черной надписью поперек фотографии: милой Вере... А никому не интересно было. Ну, фотографии...

Я думаю, что Верин торт - порождение советских, скудных лет. Нет в нем ничего, что зажгло бы ваше воображение. А все-таки я дам этот рецепт. Ну, ради "умирающего лебедя", ради женской красоты, ради Веры, которая все выходит и выходит из ворот мне навстречу, все выходит и выходит; ради этих ворот, которые вижу одна я, ради желтых листьев под ногами, осенней, еще мягкой, грязи, ради паутинок в воздухе, - теплая была осень, может быть, последняя Верина осень.

Тесто:
2 яйца
1 стакан песку
200 г сметаны
1/2 банки сгущенного молока + 1 ст. ложка какао-порошка. Либо 1/2 банки сгущенного какао (я не знаю, сейчас его делают?)
1 стакан муки
1/3 ст. ложки соды + уксус

Крем:
1/2 банки сгущенного молока +1 ст. л. какао-порошка. Либо 1/2 банки сгущенного какао
200 грамм сливочного масла

Яйца растереть с сахаром, влить сметану, сгущенное молоко + какао. Вмешать муку. Добавить соду + уксус и сразу наполнить форму, смазанную маслом и обсыпанную сухарями или манной крупой. Форма должна быть высокой, так как тесто может пойти через край. В печь, 180 градусов, 50 минут. Готовность проверять спичкой.

Растереть 200 грамм масла, постепенно добавляя сгущенное молоко с какао. Поставить крем на холод. Готовый остывший торт разрезать на 3 слоя, промазать кремом эти пласты и сложить обратно.

Вы, милые женщины, знаете, что нужно делать и о чем думать, что вспоминать и о чем тосковать. Не мне вас учить.
Фотография: У меня скоро выйдет книжка под названием "Невидимая дева".Там будут:- рассказы, которые многие из вас читали;- текст, который никто из вас не читал, это кусок из моих воспоминаний; я их, знаете, понемногу вспоминаю и записываю;- собственно рассказ "Невидимая дева". Он был в "Снобе".В этом последнем рассказе я, в частности, пишу про женщину, одинокую старую деву, которая жила в нашем дачном поселке в большом и странном "коммунальном " дачном доме. До революции она была камеристкой у балерины Анны Павловой. Она показывала мне альбом с фотографиями, которые Павлова надписывала для нее. Бесценные, должно быть, автографы! Но никто их тогда как-то не ценил (а как их нужно было ценить? вырвать их у нее? выкупить? забрать в свою коллекцию? Она любила Павлову и не рассталась бы с фотографиями под страхом смерти).Какая была судьба у этой женщины (Веры) - кто прочитал рассказ, тот знает, а кто не читал, узнает, когда прочитает в книге. А я хочу сейчас сказать про другое.Есть такой торт - "Павлова". Безе, крем, малина или маракуйя. Придуман то ли в Австралии, то ли  в Новой Зеландии. Всемирно известный и вкусный. Посмотрите в Википедии, если хотите. Полет, роскошь, божество и вдохновенье.А у меня есть рецепт скромного, простенького торта, который мне дала в свое время эта тихая Вера. Я так никогда и не испекла его - он мне показался примитивным даже по тем стандартам 70-х. Записала - и отложила рецепт. А вот сейчас листаю старую тетрадку и вспомнила и Веру, и ее старческие, покрытые "гречкой" немного дрожащие руки, и запах от ее темного платья вспомнился, и то, как она хотела всем показывать фотографии белой, изогнувшейся лебедем Анны Павловой, с косой черной надписью поперек фотографии: милой Вере... А никому не интересно было. Ну, фотографии...Я думаю, что Верин торт - порождение советских, скудных лет. Нет в нем ничего, что зажгло бы ваше воображение. А все-таки я дам этот рецепт. Ну, ради "умирающего лебедя", ради женской красоты, ради Веры, которая все выходит и выходит из ворот мне навстречу, все выходит и выходит; ради этих ворот, которые вижу одна я, ради желтых листьев под ногами, осенней, еще мягкой, грязи, ради паутинок в воздухе, - теплая была осень, может быть, последняя Верина осень.Тесто:2 яйца1 стакан песку200 г сметаны1/2 банки сгущенного молока + 1 ст. ложка какао-порошка. Либо 1/2 банки сгущенного какао (я не знаю, сейчас его делают?)1 стакан муки1/3 ст. ложки соды + уксусКрем:1/2 банки сгущенного молока +1 ст. л. какао-порошка. Либо 1/2 банки сгущенного какао200 грамм сливочного маслаЯйца растереть с сахаром, влить сметану, сгущенное молоко + какао. Вмешать муку. Добавить соду + уксус и сразу наполнить форму, смазанную маслом и обсыпанную сухарями или манной крупой. Форма должна быть высокой, так как тесто может пойти через край. В печь, 180 градусов, 50 минут. Готовность проверять спичкой.Растереть 200 грамм масла, постепенно добавляя сгущенное молоко с какао. Поставить крем на холод. Готовый остывший торт разрезать на 3 слоя, промазать кремом эти пласты и сложить обратно.Вы, милые женщины, знаете, что нужно делать и о чем думать, что вспоминать и о чем тосковать. Не мне вас учить.

Link | Leave a comment {25} | Share

tanyant

(no subject)

Aug. 26th, 2014 | 11:22 pm

У каждого есть свой рассказ о Макдональдсе. Есть и у меня свой. Расскажу.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ
27 февраля 1992 года немолодая американская дама Стелла Либек куда-то ехала с внуком на машине; внук был за рулем. Бабушке захотелось кофе – ужасного, жидкого водянистого американского кофе; это сейчас в Америке можно купить приличного кофе, а в 1992 году – ну не ближе, чем в Сиэтле, но они были не в Сиэтле. Внук подвез бабушку к Макдональдсу, потому что помои – они всюду помои, но в Макдональдсе они родные, и это так удобно, и вылезать не нужно: окно машины опустил, картонный стаканчик получил - и пей себе на здоровье.

А если добавить в помои заменитель сахару и технические сливки из соевого белка, то это просто Парадайз и Аркадия. Макдональдс (в своем американском варианте) именно так и устроен: все народное, безвкусное, поддельное, по цене доступное, - белые промокашки помидоров, вялые маринованные кружочки огурцов; салат как мятая бумага, мелкие пережаренные крючочки картошки-фри. Мертвые ножки кур, нашпигованных антибиотиками. Ворона аппетитнее, чем эти ножки.

А у внука госпожи Либек машинка была дешевая, не было в ней специальной полочки с дыркой для стакана. Так что госпожа Либек зажала стаканчик между своих немолодых лядвей и отколупнула крышечку, дабы вбросить в любимые помои сахарку и сливок. А стаканчик и опрокинься, а она и обварись.

Госпожа Либек ошпарила себе внутреннюю поверхность бедер, причинное место и ягодицы. Шесть процентов площади тела получили ожоги третьей степени, еще шестнадцать процентов – меньших степеней. Неслабо для дамы 79 лет! Неделя в больнице. Потеряла в весе 9 килограмм. Не удивительно, что она, по американскому обычаю, обвинила в случившемся не внука, не себя, не машину, в которой не нашлось приспособления для стаканчика, не Господа Бога или кого там, внушившего ей мысль выпить кофейку, а стаканчик. А чей он будет, стаканчик? А Макдональдовых. Вот пусть они за все и ответят. И подала иск на 20 тысяч долларов: лечение и какой-то упущенный доход; уж не знаю, из чего она его извлекала, в 79 лет-то.

Совсем старуха взбесилась, - подумали в Макдональдсе, и в ответ предложили 800 долларов. Это была ошибка; старуха оскорбилась и наняла юриста. И началось!.. Я тогда жила в Америке и следила за процессом по газетам; да вся Америка, затаив дыхание, следила за этим сюжетом. Юрист – Рид Морган его звали – запросил три миллиона долларов, и присяжные с ним согласились! Помню, там такой был аргумент: Макдональдс говорил «а нечего стаканчик зажимать между ног», а Рид Морган на это отвечал, что это такая американская культурная традиция, его вот так пристраивать. Это, как у нас бы теперь сказали, скрепы. Вы против скреп?

Сколько в результате получила бабуля, мы не знаем, но, пишут, меньше 600 тысяч. Тоже неплохо, я вам скажу. Я вон себе дом в Америке за 150 тысяч покупала, так это Нью-Джерси, а старушка была из Альбукерке, штат Нью-Мехико, там недвижимость дешевле. Или она, скажем, внуку бабло завещала, а он удачно инвестировал, например, в Гугл, - но это я увлеклась и унеслась пустой мечтой в голубую дымку. Пардон.

Судебное разбирательство долго вертелось вокруг температуры злосчастного кофе. Макдональдс варил его и разливал при температуре около 82-88 градусов (по Цельсию). Нанятые бабулей сутяги доказывали, что еда и питье не должны быть горячее 54 градусов. Типично, типично американская презумпция: покупатель есть безгрешный, молочный, бессмысленный младенец, доверчиво берущий в рот и в руки любую гадость: ножи, яды, змей, колючую проволоку, кипяток. Поэтому производители опасных предметов должны на всех этих предметах писать дисклеймеры: «этот нож острый и может вас порезать». «Эта вилка может вас проткнуть». «Огонь может вас обжечь» и другое, очевидное. В глуши Калифорнии, в забегаловке, стоящей посреди пустыни, где только песок, ящерицы, коршун в синем небе и безымянный крест на безымянной могиле какого-то павшего, не дошедшего до океана переселенца, - в сортире этой забегаловки висел сушитель для рук в формате выдергиваемого из аппарата рывками полотенца. На аппарате была надпись: Don't insert your head into the towel's loop – Не суй голову в петлю полотенца.

На стаканчике тоже была надпись: «Этот кофе горячий и может вас обжечь», но суд решил, что недостаточно крупная! Короче, в 1994 году – когда вынесли приговор – шел разговор о том, чтобы температуру кофе понизить. Источники пишут, что ее, однако, вовсе и не понизили, а кое-где и повысили до 90 градусов – о, какие дерзкие! Но мой опыт свидетельствует о другом, и я об этом расскажу, прежде чем распрощаюсь с Макдональдсом окончательно.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Я в Макдональдсе была дважды: первый раз меня туда пригласил один продвинутый и всегда голосовавший за демократов калифорнийский продюсер, желавший приобщить меня, только что вышедшую на четвереньках из сибирских лесов наивную крошку, к вершинам свободы, толерантности и других западных ценностей. План его состоял из нескольких пунктов, первый был – посещение протестантской церкви для, как потом выяснилось, вставших на путь исправления чернокожих проституток, не все из которых полностью вылечились от своих венерических заболеваний и СПИДа. В церкви была сцена как в сельском клубе и зал на сто посадочных мест, - простые скамьи, не мешавшие непрошеным объятиям. На сцену выбежали толстые перевоспитавшиеся и стали приплясывать, хлопать в ладоши и петь какие-то частушки про Джизуса; мы же, сидевшие в зале на скамьях, должны были взяться за руки, друзья, чтоб не пропасть поодиночке, и раскачиваться из стороны в сторону, подпевая.

Продюсер, выйдя из этого сарая, сказал, что он даже вот просветлел и повеселел духом после такого дружеского раскачивания, хотя сам он, конечно, ни в какого Джизуса и не верит, но вот чернокожий народ очень уж хороший. Вторым же пунктом он меня сейчас отведет в истинно народный ресторан, так и сказал – ресторан; и отвел, и это был Макдональдс.

Я не буду комментировать, клавиатуру расшатывать, но с этого дня я дала себе клятву и зарок: никогда, никогда не переступать порога этой забегаловки, кроме как по жизненным показаниям. (Когда я даю себе зароки, я всегда в договоре с Судьбой прописываю отдельным пунктом форс-мажорные обстоятельства.) В Бургер Кинг зайду, если припрет, в Сбарро унылое, но вот в Макдональдс – нет.

И вот прошло время, и я стала жить в Америке, и работала я в колледже, который находился на расстоянии 250 миль от моего, за 150 тысяч купленного, домика. И настал и прошел декабрь, и я провела последнее занятие, и, приплясывая от счастья освобождения, покидала все свои манатки в свою старую, ржавую машину, которую я собиралась завтра же выбросить, чтобы купить новую. Покупала я ее уже старой, и она за годы дошла до такого состояния, что сквозь проржавевшее днище видно было мелькавшее шоссе. Последний рейс – и на свалку, - сказала я ей. Села, помахала рукой елям в снегу, желтому северному закату, нарядному маленькому городку, где расположился мой колледж, включила зажигание – и кряк, что-то сломалось. Через минуту стало понятно, что именно: лопнула система обогревания, и вышел ей кирдык. Я заехала на авторемонтную станцию, где мне с удовольствием подтвердили: да, все безнадежно.

Ну, не сдавать же в ремонт машину на выброс? Я решила: а доеду! Доеду до дома! "Damn the torpedoes, full speed ahead!» - «К черту торпеды и полный вперед!» - как сказал мой любимый адмирал Фаррагут. 250 миль – это у нас что? Это у нас 400 километров. Ну и что? Ну и что? Я надела под шубу второй свитер, варежки надела, а сапоги у меня и так были угги. Мороз был минус 25 градусов. Первые 50 миль ехать было даже прикольно.

На больших американских шоссе примерно каждые 50 миль стоят площадки для отдыха и передышки – заправиться бензином, поесть, погреться, купить детям очередного ненужного синтетического Микки-Мауса и «сникерс», а себе, не знаю, лотерейный билет, чупа-чупс и газету, чтобы узнать, как наши сыграли и какой вообще счет. К тому моменту, как я подъезжала к такой «area», машина моя уже была выстлана изнутри толстым слоем инея, покрывавшим и заднее стекло, и все боковые, и переднее, но в переднем я протаивала кружочек ладонью, чтобы видеть дорогу. То одной рукой протаивала, а другой рулила, то меняла руку. Если же проталинка зарастала, я скребла ее ногтями.

На остановке я шла к рукомойнику и держала там руки в теплой воде, чтобы вернуть им чувствительность. Потом я что-нибудь горячее ела и пила. Потом покупала еще стакан горячего, чтобы на ходу, в машине, паром протаивать свою маленькую оконную прорубь. С каждым разом это становилось все сложней, и суставы не хотели сгибаться и разгибаться, и сил и внутреннего тепла уже хватало не на 50 миль, а на 30, а небо в проталинке из желтого быстро стало синим, а потом черным, черным без звезд, и на дороге не было никаких фонарей, кроме моих фар. И когда я добиралась до зон отдыха, я дольше сидела там в тепле, и тупее глядела в стакан с пойлом, и мне вдруг хотелось хлеба и макарон, и я, не веря себе, покупала и ела хлеб и макароны, и они меня немножко грели.

Потом зоны отдыха кончились – я свернула с большого шоссе на маленькое, где грузовики не ходят, так и некого особенно обслуживать. А хочешь еды и бензина – сворачивай в населенный пункт, городок какой-нибудь. И вот где-то уже на последнем отрезке пути, когда мне понадобился последний стакан для последнего рывка, - а уже была ночь, уже всё позакрывали - я с отчаянием и раздражением увидела, что единственный огонек светится в ненавистном Макдональдсе, в который я поклялась же не входить! Но жизнь дороже клятвы, и пришло время форс-мажора.

В заведении работал унылый одинокий негр. «Два кофе», - сказала я. Он налил и подал мне два стакана. Я сунула в кофе ледяные свои пальцы. Кофе был еле-еле. «Нет, мне горячей, - сказала я. – Подогрейте». Негр сунул стаканы в микроволновку на несколько секунд и вернул их на прилавок. От них даже пар не шел. «Давайте еще подогрейте!» - настаивала я. Негр заколебался. Очевидно было, что каково бы ни было постановление суда относительно температуры пойла, собственное начальство этого негра сделало ему суровый втык: не вздумай подавать кофе горячим! Сам платить будешь, если что. Он еще несколько секунд подержал стаканы в печи. Я еще раз их отвергла. Мы стояли и смотрели друг на друга, он - черный, живой и теплый, я – ледяной истукан с температурой тела 35 с половиной. В его глазах была вековая тоска хлопковых плантаций Миссисипи: о Джизус, один белый толкает туда, другой белый толкает сюда… В моих глазах было вот это вот, которое мы видели в «Игре престолов» - голубое смертельное убийство; белые ходоки, что ли.

«Значит так, дружок, - сказала я. – Я знаю, что ваш сраный Макдональдс проиграл суд и теперь оттягивается на нас, простых замерзающих. Я знаю, что он не велит тебе разогревать кофе до горячей температуры. Но я еду в машине, которая представляет собой ледяной гроб на колесах. И я проехала в ней больше двухсот миль. И если я не напьюсь горячего и замерзну в машине, то перед смертью я негнущимися пальцами напишу записку. Я напишу в ней: меня убил – как тебя зовут? Джонатан? – меня убил Джонатан из Макдональдса, что в городе Пекуаннок, штат Нью-Джерси. Я зажму ее в кулаке, и трупное окоченение не позволит вырвать ее у меня. Если ты…»

Джонатан проворно сунул стаканы в печь, вскипятил их до предела, и я ринулась в машину. Протопила новую дырку. И добралась.

А по-умному, надо было замерзнуть насмерть, посмертно засудить их всех на большую сумму и оставить детям с внуками большое наследство; жили бы в хороших каменных домах и вспоминали добром мать и бабушку; вот так вот рачительная хозяйка бы поступила! Но у нас же всё человеколюбие и прочие всякие глупости, вот и ходим нищими, с обмороженными руками и хроническим бронхитом.

Link | Leave a comment {200} | Share

tanyant

(no subject)

Aug. 9th, 2014 | 11:58 am

Лента полна троллей и патриотических идиотов.

Тролли - бабы или маскирующиеся под баб, - выступают в такой стилистике: "Вот и славненько! Вот и ладушки! Наша-то рыбка из чистой реченьки уж куда как хороша! Наша картошечка, наши сосисочки из родной свининочки, из хрюшеньки нашей вологодской (новгородской, якутской, магаданской), наша капусточка хрустящая с постным кубанским (но не украинским) маслицем, наши авокадушки, наше манго румяное, уральское, наши ананасики архангельские, etc."

Идиоты воображают, что лишь схлынет мерзкое кока-пойло и отвалится, наконец, с груди десятилетиями удушавший нас гамбургер, - сразу наступит крестьянское счастье, табуны мясных бычков (наевшихся золотой нашей пшеницы и густого и душистого нашего сена с ромашками) наперегонки бросятся в наши котлы и на сковородки, а стаи аппетитных белоснежных курей, что твои голуби, будут взлетать над родными просторами. На златой заре. С шумом белых крыл.

Тем, которые думают, что санкции это прекрасно, - вот вам еще толпа русских безработных. Возьмите их себе на прокорм и содержание. У них еще дети, бабушки лежачие. И их возьмите.

Это не вы проживете без моцареллы, мудачье. Это им нечем будет заплатить за жилье.
http://fontanka.fi/articles/16175/?fb_action_ids=787857427904401&fb_action_types=og.likes

Link | Leave a comment {1072} | Share

tanyant

(no subject)

Aug. 7th, 2014 | 02:57 pm

И не надо нам этой их говядины.

Вот прекрасная же еда: ондатра. Кстати, по-английски ондатра - muskrat, и народная этимология понимает это как "мускусную крысу", тем более, что у нее есть мускусные железы (сейчас мы ее будем готовить, и их придется удалять). На самом деле, как считается, название это происходит от слова mòskwas (на языке индейского племени абенаки.)

Mòskwas - как много в этом звуке для сердца русского слилось,как много в нем отозвалось.

Итак. Содрать шкурку, очистить от жира задние и передние окорочка. Удалить мускусные железы с живота и из паха. В течение 45 минут держать в кипятке, не доводя воду до кипения (этот процесс называется poaching, перевода не нашла). Вынуть, обсушить, нарезать, обернуть ленточками бекона (ну, эту стадию можете пропустить, так как бекон теперь накрылся медным тазом), добавить стакан некрепкого бульона, нарезанную луковицу, лавровый листик (Абхазия ведь наша? я не путаю?), три гвоздичины (мы с Таиландом не ссорились?) и пол чайной ложечки тимьяна.

Закрыть крышкой и - в гусятницу, на малом огне до готовности.

Вот и все, дурашки, чего вы переполошились? Подавать с соусом-бешамель из сельдерея.

И между прочим! Ввоз ондатры в Новую Зеландию запрещен! Там тоже нелегко. Новозеландцы ходят злые и понурые.

Или вот дикобраз. Зайки, ну кто же откажется от вкусненького дикобраза? Я думаю, сам премьер Дм.Медведев с удовольствием, да после работы, да обвязавшись льняной кремлевской салфеточкой, да серебряным ножом и вилкой, да с бокалом хорошей Массандры!.. А главное, делов-то: подвесить на крюки за задние ноги, содрать шкуру с иглами, удалить, опять-таки железы, которые на заду и между задних ног, и пущай повисит в сухом прохладном месте 48 часов. После - замочить на ночь в соленой воде, а с утра эту воду вскипятить, чего же проще. Вскипятить, обсушить, и дальше совершенно так же, как ондатру. Но без гвоздики. Да без гвоздики оно и лучше!

Но вот с опоссумом вам придется повозиться. Тут ничего не скажешь. Вы должны поймать опоссума и кормить его молоком и зерном 10 дней перед тем, как зарезать. Выпотрошить, но шкурку пока не обдирать. Опустите опоссума в кипяток и все время проверяйте, дергая за шерсть: уже отходит или нет? Когда да, тогда выньте его из кипятка и обдерите все его волосы, а потом проварите в трех водах и запекайте его себе на здоровье, как свинину. Подавать опоссума советуют с ботвой репы. Это вот правильно. Это даже где-то скрепы.

Как готовить бобровый хвост на углях, я сегодня рассказывать не буду, это знание пригодится нам, когда мы уйдем жить в леса. Но знатоки хвалят!

А в завершение - картинка, как обдирать белку. Обязательно в перчатках, так как у белки, возможно, туляремия.

photo(163)

Link | Leave a comment {128} | Share

tanyant

(no subject)

Aug. 6th, 2014 | 06:12 pm

Как известно, я обожаю пиар (точнее, его словесную составляющую). Тут целые букеты, - нет, клумбы лжи и изворотливости; тут наглость. колеблющая священные, не побоюсь этого слова, престолы, тут большие слова: свинина "Имперская", биточки "Царские", уха "Монастырская", блины "Купеческие", etc. Воспроизводится мир старинный, неспешный, сословный, сытный, с благообразием, с молебнами, кафтан, борода, хлеб-соль. Как-то так разморенно и благостно становится, что и забудешься, запамятуешь состав лепоты-то этой: крахмал, стабилизатор (фосфаты пищевые), нитрит натрия и прочее православие.

Не представлен почему-то противоположный край спектра, и не только сейчас, в наши почти монархические дни, но и раньше не был представлен, в разбойничьи 90-е. Не было ягнятины "Демократической", языка "Либерального", тефтелек "Парламентских" не было. Сигареты "Парламент" были и есть, так то-то и оно, что они импортные.

Интересно бывает, когда наша пиар-мифология сталкивается с европейской, вот с немецкой, например.

Пиво и сосиски. Кто разлучит их? Кто разобьет этот союз? Между тем, они пришли на мой стол с совершенно несовместимыми легендами.

ПИВО. Немецкое. Лозунг такой: «Только в идеальных условиях рождается что-то особенное». Ох, сомнительно. Мой опыт вопиет о другом. Но ладно, принято. Дальше что? Дальше четко, по пунктам, как в учебнике обществоведения:

«С самого начала мы следовали трем простым принципам:
Один источник.
Одна культура.
Один вкус».

И наконец:
«Пиво *** во всем мире обладает единым насыщенным вкусом и ярким ароматом хмеля. Это и является доказательством того, что стремление к постоянству может привести к непревзойденному результату».

Немец хочет заверить меня, что стандарт будет соблюден всегда, во веки веков, на всем глобусе, куда бы меня ни забросила жизнь, хоть на мыс Бурь, хоть в Парагвай, хоть к алеутам, - единый насыщенный вкус будет все тот же: утром насыщенный вкус, вечером насыщенный вкус, ночью проснусь – тот же насыщенный вкус, что бы ни случилось. Ура постоянству. Оно – залог. Не очень там понятно с доказательством, я никакого доказательства не вижу, но на то он и сумрачный германский гений, чтобы вот так. Постоянство, единый вкус, три принципа.

СОСИСКИ. В отличие от внятного и единого пива, сосиски приползли ко мне на стол из каких-то неясных, окутанных тайной альковов. Какое уж тут постоянство, полноте… Тут каприз, причем неизвестно чей… Тут внезапность, тут игра, тут, господа, неприкрытый эрос, практически не задрапированный. Текст забран в кавычки, чтобы покупатель поверил в то, что это цитата; неважно из кого. Из великой русской литературы, вот из кого! Детей только уберите от экранов.

«…Графиня окинула взглядом тарелку, на которой вопреки обычному роскошеству оказались лишь две сосиски непривычного цвета топленого молока. Она втянула носом исходивший от них аромат, отрезала кусочек – на срезе сосиски тут же выступил аппетитный сок. Графиня отправила кусочек в рот. И почувствовала нежный привкус молока. Значит, ей не показалось! Сосиски были отменные – сочные, вкусные… Это были первые русские молочные сосиски, которые ей довелось попробовать…»

(Потом, очевидно, графиня пошла вразнос; мне страшно представить, в каких канавах она закончила свое земное существование.)

Сидишь вот так за вечерним столом, желтое пиво, белая пена, ночные бабочки бьются о стекло, левкои пахнут счастьем, лают далекие собаки; сидишь и думаешь: нет, не видать нам Европы, и Европе нас не видать. Разошлись, видно, наши пути-дорожки. Николай отрекся от престола, но мы его отречения не приняли.

Link | Leave a comment {16} | Share

tanyant

(no subject)

Jul. 30th, 2014 | 08:33 pm

Шла по воскресной ярмарке, продают разливное молоко. Я молока не пью, но ведь настоящее, разливное, не порошковое, надо купить. Купила полтора литра.

Принесла домой. Думаю: скиснет ведь нах. Вскипятила. Смотрю - не сворачивается. Значит, точно настоящее. Раз не сворачивается, значит, из него можно сделать крем! Сделала крем. Крем я не ем.

Кто же будет есть крем просто так. Крем надо положить в эклеры. Эклерам нужны яйца. Яиц нет. Сбегала назад на рынок, купила яиц. Испекла эклеры, наполнила кремом. Эклеры я не ем.

Кто-то должен их есть! Вызвала внучку. Внучка пришла, но она, как выяснилось, сладкого не ест, а только всякое мясо и овощи. Быстро сбегала на рынок, купила еду для внучки, приготовила, устала, сил нет.

А эклеры стоят несъеденными. Вызвала племянника. Племянник пришел со своим компьютером: сессия, надо готовиться, сам худой, ужас, ребенку нужно есть; супу наварила, чахохбили на скорую руку, сырников наваляла, салатов всяких овощных, живи у меня вон на том диване, холодильник забит эклерами и завтра, видимо, напеку еще.

Такая моя жизнь. А всего-то молочка купила.

Link | Leave a comment {64} | Share

tanyant

ПАРИЖ КАРМИЧЕСКИЙ

Jul. 30th, 2014 | 08:29 pm

В моей жизни, на моей дорожной карте Париж помечен каким-то особым красным маркером: то ли карма такая, то ли феньшуй боком вышел, то ли католики сглазили, то ли кто напустил порчу, наложил заклятье, но вот именно в Париже незримые темные силы злобно бросаются ко мне,чтобы напакостить необычным, изощренным способом.


Ну вот например приехала я в Париж. Апрель. Иду в магазин купить хорошего чая, к которому я пристрастилась, бросив курить. Как писала в своих мемуарах Аполлинария Суслова, муза Достоевского и эринния Вас.Вас.Розанова, "чай заменяет мне все: любовника, друга", etc. Что-то в этом есть.

Поскольку я Телец, а Телец любит опт, я закупилась чаем на годы вперед - три с половиной килограмма, чтобы быть точной. Пить, раздавать, приходить со своим чаем в гости, дарить на Новый год в хорошенькой упаковочке. Иду, стало быть, волочу тючок.

А тут рядом с чайным магазином бутик приветливо так расположился, хороший такой бутик. Там все шелковое, моего размера и доступной цены; а раз цена доступная, то, понятное дело, накупаешь тучу вещей, горы нужного и вавилоны ненужного, ибо при понижении цены алчность обостряется, как мы все хорошо знаем. Купила блузочку цвета плаща Богородицы, другую - мятного цвета, хотя у меня такая уже была и притворялась платьем, но разве перед мятным цветом устоишь; купила третью цвета "баклажан в ночи". Пиджачок совершенно ненужный купила в связи с тем, что он был такой, знаете, не то чтобы белый, а как будто кто-то наелся вареного лосося и дыхнул на сметану. Такого вот цвета.

А денег с собой на все дело не было, оставила в гостинице. Я же только за чаем. А хозяин бутика такой тоже весь стильный и прекрасный, лет восемьдесят ему, но еще ого-го, волосы серебряные, шарф. Если ветер подует, или осень пришла, французу не страшно, у француза есть шарф. Когда зима, это, конечно, сложнее: придется поднять воротник.

Я хозяину говорю: ждите, я за деньгами. Он так: жду, понимаю. Я так глазами: верь, я вернусь. Он так бровями: какие могут быть сомнения.

Уходила со свернутой на спину на 180 градусов головой: позади еще осталась масса прекрасного и не купленного: платье цвета "брызги белого на черном", ай, что говорить.

Вот вернулась я в гостиницу, чай сбросила, деньги хвать, в голове мечты, иду себе, пританцовывая и чувствуя разные чувства: Париж! Париж! Бульвар Сен-Жермен, и солнышко светит прелестно так, по-апрельски. Смотрю - стоит какой-то месьё посреди тротуара, ведет беседу с какими-то господами, а в руках у него длинная белая палка, и он этот палкой вертит: то взмахнет ею, то поднимет как удочку, то справа налево... Как странно, подумала я, проходя в метре от него и приветливо так, по-апрельски, по-парижски ему улыбнулась. Как странно... Но додумать свою мысль не успела: месьё с размаху крутанул своей палкой, сбил меня ею с ног, и я со всего размаха растянулась на асфальте бульвара Сен-Жермен, моего любимого, кстати. Хотя какая разница.

Сначала я упала на колени, проехалась на них, сдирая колготки и кожу, а потом, стало быть, и распласталась, сумка в сторону, евро веером, айпад отъехал, как большая плитка шоколада. Все как в стихотворении "Рано утром на Тверской". Парижский народ тоже не реагирует.

Тут меня, конечно, разобрал дикий смех: лежу и хохочу. До меня дошло: месьё, махавший странной белой палкой, был слепой, и его собеседники тоже были слепыми: у них у всех тоже - осенило меня - были в руках белые палки. И вот сквозь смех я слышу, как он говорит довольным таким голосом: "Кажется, я кого-то сбил". А товарищи, тоже довольными голосами: "О!" Хорошо, значит, утро началось. Может, и дальше день хорошо пойдет.

Ну, я собрала себя в кучку, осмотрела раны и дохромала до ближайшей аптеки, где мне промыли коленки и остановили кровь. Осмотрела себя в зеркале: лохмотья колготок хорошо гармонировали с моим изгвазданным манто и полуоторванным его рукавом. Хозяин бутика, которому я вручила черными кровоточащими руками свои перепачканные евро, тоже погасил во взоре небольшое изумление: уходила дамой, вернулась бомжом.

Можно подумать, это все чисто случайно. Хотя я склонна усматривать повсюду знаки и символы. Возможно, Вселенная хотела мне сказать: "смотри, куда идешь", или: "ты падешь жертвой слепых страстей", или, проще: " куда тебе столько кофточек, тем более, что синяя тебе мала". Но в других-то городах ничего такого ведь не случается? Это Париж, специальное такое место.

И вот буквально на днях. Опять мне в Париж, проездом. Всего-то часа два в Париже: переночевать и ехать дальше. Времени в обрез, так что демоны вцепились в меня не откладывая. Прилетела я на ночь глядя. Впорхнула с 20-килограммовым чемоданом в поезд ( вот спросите меня, зачем мне столько добра на тихом курорте? Спросите! Никто вам не ответит. Я потом удивляюсь, откуда у меня гематомы на пальцах), - впорхнула, говорю, вздохнула, говорю, и вроде бы уже все хорошо. Еду. Светло. Вокруг люди.

Как вдруг приходит мне смска: "Борис, дверной звонок не работает, звони на телефон. Ася".

У меня нет знакомых Борисов, Гребенщиков не в счет, да и Аси обходят меня стороной. Кто эти люди? Или это не люди? Демоны, может, переговариваются? Знаки подают? Двери, значит. С дверями что-то не то. Я бодро откликнулась смской: "Ася, ошиблись номером!", но никто не отозвался. Демоны не отзываются.

Поезд, по плану, доходил в аккурат до моей гостиницы, ни пересадок, ничего. Специально я так рассчитала, чтобы в глухую ночь не подвергаться превратностям.

Еду. И тут у меня за спиной, в пространстве между вагонами, начинается серия хлопков. Как бы небольшие взрывы. Поезд останавливается. Стоит. Медленно ползет дальше. Снова стоит в туннеле. Едет. Опять хлопки, все громче и чаще. Народ пригибается и смотрит в темные окна с опаской. В электрощите над моей головой зажигаются тревожные кнопки. Машинист по громкой связи бурчит что-то неразборчивое, народ начинает волноваться, поздние японцы волнуются: что он сказал? что он сказал? Наконец, совсем ужасный грохот, свет гаснет, поезд доползает до какой-то платформы, и граждане торопливо покидают вагоны. Выбежала и я со своими 20-ю килограммами. Где это мы? - спрашиваю. А с платформы говорят: "Это Гар-дю-Нор, билат".

Гардюнор так Гардюнор, такси возьму. Пошла по стрелкам к выходу. Толпа рассосалась, в полутемном вокзале я одна, все какие-то уровни, эскалаторы, еще уровни, а навигация хуже чем у нас, честное слово. Стрелки уводят в тупики, в глухие стены, в лестницы без эскалаторов. Наконец забралась я на какой-то верхний этаж: стрелки обещали мне выход в огни Парижа, обещали такси и людей. А выход у них там из метро по билетику. Сунешь билетик в автомат - двери откроются и выпустят тебя. Высокие такие пластмассовые прозрачные двери. Вот я сунула билетик, прошла, волоча чемодан, а двери раз! - и схлопнулись. Фотоэлемент посчитал мой чемодан за второго человека, безбилетного. За безбилетника створки руку мне не откусили - все же сейчас гуманность, не всем назначают гильотину, - там щель приличная оставлена: чемодан я держу, вижу его, но доступ к нему утрачен.

А в этот чемодан я только что, в аэропорту Шарль де Голль, собственно уложила компьютер, айпад, паспорт, все деньги, все карточки, телефон и вообще все ценное. Чтобы не держать это в сумочке в парижской-то ночи.

И вот я стою в пустыне, на каких-то полутемных и пустынных задворках, ночью, отделенная от всего своего имущества непроницаемой, хоть и прозрачной стеной. Видит око, да зуб неймет. Думаю, что какие-то сходные чувства переживает после смерти жадный богач: вот только что у тебя, мужик, все было. И вот уж ты в гробу, нематериальный такой, лучистый такой, а счета и имущество достались другим, ха-ха-ха.

Вот про что глухо переговаривались Борис и Ася.

Тут из полумрака сгустился негр. Он схватил мой чемодан, поднял его одной рукой высоко над перегородкой и опустил на моей, свободной территории. Я, конечно: гран мерси, мерси боку, но вслед за чемоданом негр и сам перемахнул через препятствие, не знаю уж как, и это мне совсем не понравилось.

Вы, говорит, не торопитесь? давайте знакомиться, общаться, дружить. -Очень, говорю, тороплюсь, а где тут такси у вас? А уже первый час ночи, и вокруг глухие задворки, парковки, и тоскливая железнодорожная вонь, а там, вдали, где лица, тоже не совсем хорошо: "слышны крики попугая и гориллы голоса", как пели студенты технических вузов в моей юности и даже раньше того. Народец на улицы вывалил соответствующий, мечта либерала: трансвеститы, проститутки, понаехавшие и другие обездоленные с тяжелым детством и перспективой еще более тяжелой старости.

Я бегу туда, к спасительным трансвеститам и проституткам, а негр, поднимающий одной рукой 20 килограммов выше головы, бежит за мной.
"Меня, говорит, зовут Жоакинто. Вы мадам или мадемуазель? Давайте немедленно общаться, разговаривать, вместе проводить время. Вы ведь не спешите? Вот мой номер телефона. Возьмите мой телефон. Почему вы не хотите брать мой телефон? Почему не хотите общаться? В чем причина?"

Вот как-то трудно сходу объяснить, в чем причина. Вот нелегко бывает подобрать точные слова.

Наконец ушла в отрыв. Вот стоянка такси. А в голове очереди вертится мелкий горбун, показывает каждому палец: один?.. Два пассажира?.. В нью-йоркских аэропортах всегда есть такой диспетчер, он сует тебе какие-то памятки, подгоняет машину поближе, направляет, следит, чтобы не собачились. Почем мне знать, может, и тут так?

Подходит моя очередь, горбун тыкает мне один палец и немедленно начинает вырывать у меня из рук сумочку и чемодан. Небольшая борьба, сумочку я удерживаю, горбун цепко ухватывает чемодан и волочит его два метра до машины. И меняет подъятый палец на сложенную ковшиком ладонь: плати за услугу. Ах ты дрянь такая, так я и знала. Хрен тебе, навязанные услуги я не оплачиваю, тем более, что деньги у меня только крупные, мелочи еще не натряслось.

Далее следует безобразная сцена: горбун лезет в машину с криками и плевками, я отталкиваю его ногой, он рвет дверцу машины, я ее вырываю и захлопываю, визг и проклятья вослед отъезжающей, наконец, машине.

На моей могиле прошу начертать: "а также дралась с горбуном в Париже в полночь и победила". Ну, чтобы моя многогранность была полнее отражена.

Ладно, едем.
"Вас как везти?" - спрашивает таксист, тоже продукт распада колониализма.
"В смысле?.. Меня - везти. Обычно. До гостиницы".
"Нет, ну как вы хотите? Быстро?.. Или?.."

Час от часу не легче. Даже не хочу знать, какие тут возможны варианты. Дама села в такси, назвала адрес. Какие вопросы? Правда, подралась с горбуном, но это, наверно, привычная ночная жизнь. А что еще ночью ждать на вокзале от дамы, верно? Так какие вопросы?

Приехали. Таксист посмотрел на мою денежку, поскучнел.
- Сдачи нету.
А, ну это не пройдет, мы и в Иерусалиме такси брали, и, страшно сказать, в Шереметьево. Понимаем. Нет сдачи - посидим, подождем, пока появится. Включила внутреннего буддиста, жду, посидели.

Через три минуты сдача совершенно случайно нашлась. Пять евро в кармане у таксиста завалялось.

Ура. Почти дома. Очаровательный портье в гостинице, марокканский такой красавец, похожий на студента Сорбонны, ни паспорта ему вашего не надо, ни кредитки, вот ваш ключ, вот ваш лифт, и приятных вам снов!

И я вставляю магнитный ключ в дверь с блаженным ощущением того, что я доехала, добралась, все преодолела и уцелела, что я шагнула с
корабля на сушу, что мне не страшны уже ни Борис ни Ася, - нажимаю ручку двери, шаг вперед - раздается душераздирающий вопль. Номер занят! На секунду моим глазам открывается незапланированное зрелище: старый негр уминает в кровати какую-то даму. Или мадемуазель. А может, ни то, ни другое.

Логичным завершением вечера стало то,что я вылила дрожащими руками бокал вина на клавиатуру компьютера. Он прожил минуты четыре, и перед смертью силился мне что-то сказать. Сначала он сменил языковую раскладку, но то были не буквы, а какие-то таившиеся в нем знаки. Я отчаянно тыкала в кнопки, но русский текст неудержимо превращался в волны, звезды, знаки интеграла, полумесяцы и кораблики. Потом лист с текстом как бы свернулся в трубочку и ополз. А потом наступила темнота.

Link | Leave a comment {76} | Share

tanyant

(no subject)

Jul. 30th, 2014 | 08:04 pm

В Питере на площади перед Балтийским вокзалом скверик. Сижу на скамейке, жду автобуса на Таллин. Рядом тоже пассажиры: женское семейство, состоящее из бабки, дочки и внучки. Бабка размножалась клонированием, так что все трое скроены по одному лекалу: коротенькие, верхняя половина туловища в два раза толще нижней, шеи нет. Одеты они в разнообразное розово-оранжевое, так что если б им на голову приделать зеленую ботву, они могли бы зачем-нибудь иллюстрировать стадии мутации морковки.

Все трое едят мороженое.

Дальше на скамейке сидит старая отрешенная дама в шляпке, время от времени бросающая хлеб голубям. Голуби шумно слетаются, отталкивают воробьев, но клевать хлеб не хотят, они пресыщены. Только пыль поднимают.

Еще дальше на скамейке сидит господин в рубашке с коротким рукавом, уместным в этот жаркий день. Пожилой, приличный. Чистенько одет. Так сказать, буржуа. Русский, но живет, очевидно, в Эстонии. Обмахивается проездными документами. Жарко.

Медленно, покачиваясь, подходит привокзальный пьяница.

- Большая человеческая просьба... Побеспокоить... Дайте пятнадцать рублей...

Приличный заводится с пол-оборота:

- Пятнадцать рублей?! Почему именно пятнадцать? Ты хочешь выпить?.. Ты уже напился с утра!.. Сколько тебе лет?.. Пятьдесят есть?.. Ты не работаешь?.. Почему ты не работаешь?.. Ты должен работать!.. Ты еще не старый!.. Ты мог бы!.. Пойди в магазин, таскай ящики!.. Ты можешь таскать ящики!.. Работа найдется всегда!.. Я вот работаю с молодых лет!.. Я тружусь, я заработал на квартиру, у меня семья! Я ее обеспечиваю! А ты пропиваешь свою жизнь!.. Посмотри на себя!.. Вот такие в семнадцатом году и разорили Россию!.. Не хотели работать, не хотели стараться! Все за счет работающих!.. За счет тех, кто хотел честно трудиться!..

- Да, да, - кивает головами генно-модифицированное женское семейство. Старая отрешенная дама отщипывает кусочки булочки и бросает в пыль. Опять шумная возня голубей.

- В семнадцатом году!.. С семнадцатого года!.. Вас распустила советская власть!.. Вот такие, вот такие как ты, бездельники, на чужом горбу хотите в рай въехать!.. Вам лишь бы за чужой счет!.. Это советская власть!.. Я в детстве тоже был пионер и ничего не понимал!.. Но потом понял!.. У меня была тетка, она все понимала, но тогда было опасно, и она молчала!.. Я был пионер, я пришел домой и вот так вот отдал честь, я был в галстуке! В пионерском. А тетка моя сказала: о, господи! - и я тогда вот не понял, но теперь-то хорошо понимаю!.. Человек должен трудиться, не лодырничать, не тунеядствовать, не бездельничать!.. Ты местный? Откуда ты?

- Я с Белоруссии… - мается пьяница. – Приехал – вот… - он поводит рукой, теряет равновесие, но ничего, не падает. Голуби немножко отодвигаются, но не улетают. Ждут чего-то получше, чем сраная эта ваша булочка.

- С Белоруссии?.. И что?.. У нас единое государство! Имеешь право!.. Ты можешь работать, таскать ящики!.. Что с того, что ты белорус? А?.. Это не оправдание такого образа жизни!..

- Пятнадцать, а? - говорит пьяница тусклым голосом.

- Что пятнадцать?.. Что пятнадцать?.. Одному пятнадцать, другому пятнадцать! С утра начинаете приставать, а надо вкалывать! Как мы жили? Трудно жили! Но взяли землю и обрабатывали! И все было, и картошка, и капуста! А ты? А вот он?.. – приличный господин указывает пальцем на гигантскую клумбу, занимающую весь центр скверика. Клумба представляет собой курган, на котором – длинная бетонная полукруглая стена, лента с бесконечной надписью: «народным ополченцам ленинского района – героическим защитникам города ленинграда…», остальное – за пределами поля зрения. Не в столбик, а в строку, - много, много метров равнодушия. Такой заказ зубами вырывали. Шестидесятые годы, раздолье архитекторам, кто понимает. «Шрифтовое решение», простой бетон, а вот подсуетился – и, глядишь, дачку построил. Но господин указывает не на бетонный ужас, а на лежащего на кургане второго пьяницу, уже, очевидно, получившего свои пятнадцать и достигшего чаемого блаженства. Вечер жаркий, травка прохладная, хорошо ему.

- Вот! Вот он!.. Я их называю «по пьянке деланный»!.. Это же уже не человек! Потерявший всякий человеческий образ! Плюется тут туберкулезными своими плевками!..

До белоруса доходит, что в этом лектории ему не подадут, и он медленно, шатаясь, отходит к дальним скамейкам, там где загибается за горизонт «…города ленинграда…» и где сидит в обнимку молодая парочка. Там ему подают.

- Ишь!.. Да… Эти дали… - комментирует женское семейство, облизывая мороженое. – Смотри, пошел… Сейчас напьется…

Буржуа возбужден, ему хочется говорить еще, он ловит глазами взгляды собеседников. Но морковные женщины не слушают его, я делаю вид, что пишу эсэмэску, а старая дама погружена в себя – и в бессмысленное кормление обожравшихся, толстых голубей.

Тут внезапно просыпается товарищ, валявшийся в отключке на клумбе. И, действительно, как и обещал буржуа, он харкает и плюет вдаль огромным белым плевком, реально огромным, размером с ватный шарик. Причем не вставая: лежит на спине и плюет. Далеко. Метра на два.

- Опа, - говорит женское семейство.

Не замечая туберкулезного, мимо клумбы и героических защитников идет женщина с девочкой. Туберкулезный опять плюет ватным плевком. Плевок – ну вот промедли они секунду – попал бы прямо в девочку, но они проскочили. Туберкулезный встает. Голуби, заинтересовавшись, идут к нему. Туберкулезный неожиданно зычным голосом обращается к голубям.

- Спасибо! Спасибо, что все открыто, по-русски!.. А воровать не надо!.. Подойди, возьми, а я дам!.. А воровать не надо!..

Голуби немножко отступают.

- Иначе поймаю – руки обломаю!.. Понятно?! Ясно вам, блять?.. Блять… Глухой, слепой, незрячий инвалид!.. Инвалид такое сделает – на всю жизнь запомнишь!!! Будешь ходить как я инвалид сейчас!

Туберкулезный показывает голубям кулак, они отскакивают, он сморкается в подол своей голубой рубашки, потом расправляет ее, обдергивает, борется с рукавами пиджака.

- Бог дал, бог и взял, блять!.. Я воевал, блять!.. Понятно?..

Еще плевок.

Но тут подают наш автобус, и все – подавшие, не подавшие, евшие и кормившие – мы подхватываем свои кутули и чемоданы и лезем в этот автобус, и едем в Европу. В ближнюю, еще незрелую, еще такую неустоявшуюся Европу, где граница заросла пырьем и лопухами, и где в зеленом овраге, прямо посреди города, на бельевой веревке сушатся чьи-то розовые, доверчивые штаны.

Link | Leave a comment {29} | Share

tanyant

(no subject)

Jun. 18th, 2014 | 09:04 am

Я не люблю здоровый образ жизни: очень много бессмысленного труда приходится затрачивать, а результат? Неочевидна связь между ведением здорового образа жизни и обретением здоровья.

И то сказать: вот буквально только что - судя по обилию появившихся статей - в моду вошло есть жир. Жир! - от одного этого слова все бывалоча бледнели и оседали на пол, а нынче - погляди в окно! - все только и интересуются, как съесть побольше жира - сала, масла, белой оборочки с ветчины, которую раньше отрезали и отодвигали на край тарелки со страхом. Давай бекон, давай прожилки, вот эти холестериновые бляшки давай, творогом жирным чтоб чавкать и истекать, кефир мне, девушка, шестипроцентный! - как нет шестипроцентного?! тогда сметану 30-процентную, нет, постная не пойдет.

Мы, предвижу я, с новым интересом взглянем на братскую Украину как источник розового с чесночком, со шкуркой. В крупной соли. А она - на нас. А то - газ, газ. А вот и не газ. Белоруссии тоже приготовиться. Вместе выпьем, вместе и закусим, верю.

Раньше, помню, главной задачей медицины считалось мучить человека в том направлении, чтобы он вкусного не ел. Мясо - ужас. Сливочное масло - да вы с ума сошли. Помню, в одном американском журнале, типа Ньюсуик, была реклама какого-то лекарства, снижающего уровень холестерина, якобы образовывавшегося в организме в результате вкусных ужинов при свечах с филе-миньоном и каберне-совиньоном.

На полосной фотографии, сопровождавшей рекламный пакет, два старика с хорошими зубными имплантами хохотали от счастья, обняв друг дружку: он ее, а она - его. Якобы их любовь пережила бури и искушения, и они любят друг друга, как и шестьдесят лет назад; да ни в жисть не поверю; на его-то месте я бы точно завела вторую семью, а то и две, не говоря уже о промежуточных и временных сиренах, которые бы нарушали этот отвратительный союз; впрочем, я отвлеклась. Носители имплантов, стало быть, счастливо стискивали друг дружку остеопорозными руками, так как приобрели по рецепту лекарство, снижающее холестерин. Пусть так.

Но это же Америка, страна юристов, from sea to shining sea. Ниже, мелким, мельчайшим шрифтом шел дисклеймер: побочные эффекты от чудо-лекарства. Я добыла лупу и прочла.

Лекарство для снижения уровня холестерина в организме имело следующие побочные действия:
- выпадение волос без надежды на их повторное прорастание;
- облезание кожи с шелушением, краснотой, зудом и чешуйчатой лекарственной экземой;
- слепота временная и иногда (в 12 процентов случаев) постоянная;
- глухота постоянная;
- в отношении репродуктивных органов: сухость влагалища, и, помнится, выпадение матки у женщин, и - от частичного до полного исчезновения потенции - у мужчин.

О потере памяти, остеопорозе (ломкости костей в результате вымывания кальция) и ранней деменции стоит ли говорить. Зато уровень холестерина снижался на много, много процентов! Было от чего хохотать-то!

При этом производитель честно заявлял, что прямой связи между этим уровнем и предупреждением инфаркта не наблюдается; продолжительность жизни тоже - нет, не увеличивается. Но уровень-то низкий! Ура-ура!

А теперь, значит, ешьте полезный жир.

А сегодня была я в одном заведении, до которого новая жировая религия еще не докатилась; они по старинке работали на шарлатанском понятии "детокс". Все у них служило этому мифическому детоксу, например; "Тар-Тар из Лосося с авокадо, манго и рукколой в апельсиновом соусе". "Лосось" с прописной буквы это не потому, что это его фамилия, а это такая особая рестораторская манера - так, в меню была "Куриная Грудка" и даже "Два Яйца".

Гуакамоле с водорослями Нори тоже были детокс; Салат из Свеклы с какой-то херней тоже, и даже Муджадра тоже была детокс.

Не спрашивайте у меня, кто такая Муджадра. Главное, каждое пятое блюдо обладало необыкновенной способностью выводить из организма воображаемые шлаки. По-моему, гениальная разводка, достойная жуликов, воспетых О'Генри: "Три доллара?! Свинец,из которого сделано это золото, и тот стоит дороже!"

В юности мы все время натыкаемся на слезливых старух, которые, вздыхая, поучают нас: "Главное, доча, здоровье. Здоровье, доча, береги!" А как шестнадцатилетняя доча должна его беречь, здоровье-то это? Которого девать некуда? И которое хочется развеять по ветру, растратить щедрой рукой, пустить колесом под горку! Как?

Жиром и детоксом, доча. Аминь.

Link | Leave a comment {160} | Share

tanyant

(no subject)

Jun. 12th, 2014 | 12:43 am

Поскольку в магазинах в советское время ничего хорошего не было, или было, но с очередями, или было, но в другом городе, или было не моего размера, или надо было записаться и приходить на ежедневные переклички в шесть утра, а кто не пришел, того вычеркивали, или еще происходило что-нибудь, мучительно державшее в напряжении, то принято было «выносить».

Выносить – значило воровать, но зачем же такие грубые слова. Собственно, воровством это никто не считал: воровство – это когда ты воруешь у частного человека, чего приличные люди себе никогда не позволяли, если не считать воровства книг, - книги приличные люди воровали, а другие приличные люди, хозяева этих книг, никак не могли этого допустить и строго стояли на страже своих духовных сокровищ.

Воровать книги даже считалось доблестью и объяснялось высокими культурными запросами; человеку хочется иметь сборник стихов или книгу по искусству, - что тут скажешь.

Жажда у него духовная.

Некоторые так прямо не тащили с полок, а брали почитать; понятно, что никогда не возвращали. Так что хорошим тоном было надписать на книжке, на форзаце: «Из книг такого-то», - экслибрисы же не у всех. А грубые люди выставляли табличку с грубой надписью: «Не шарь по полкам жадным взглядом, здесь книги не даются на дом!»

У меня много чего украли, в частности, пришла университетская подруга со своим молодым человеком, и он вынес в своем портфеле несколько редких книжек, выдернув их опытной рукой с полки. После, я слышала, его побили, а то и исключили из комсомола, так как он фарцевал и торговал джинсами, но это пусть, а он, сука, продавал половинки джинсов, т.е. одну штанину, запечатанную в пакет, наваривая тем самым вдвойне с каждой пары.

Частное воровство справедливо считалось скотством и подлостью, воровство у государства – доблестью и восстановлением кармического баланса. «Всё вокруг колхозное, всё вокруг мое!» - приговаривали остряки; также существовал расхожий стишок-лозунг: «Ты здесь хозяин, а не гость; тащи отсюда каждый гвоздь!» Лично я как работник издательства тоже тащила свой гвоздь; в моем случае это была бумага (хорошая, белая), резинки, клей. Лента для печатной машинки – черная и двухцветная немецкая. Ножницы. Белилка для замазывания опечаток - с кисточкой, капиталистическая! А не сраная социалистическая с лопаточкой. Кто красил ногти, сам, из баночки, тот понимает разницу между мягкой кисточкой и твердой лопаточкой! Разница как между асфальтовой дорогой и булыжной.

Правда, это не совсем было воровство, так все эти предметы нужны мне были для редакционной же работы, только на дому. Отрезать, приклеить и замазать. А потом, когда замазка подсохнет, поверху любовно вывести печатными буковками новое слово. А бумагу, конечно, я брала для себя, но это тоже было не воровство, а скупка краденого, - я за нее платила. Тетка-завхоз крала у государства и продавала мне, а деньги клала себе в карман. Нам обеим было выгодно.

А вообще несли все и всё, и опять-таки существовала и в зубах навязла шутка про русский народ: «вынесет все, и широкую, ясную…»

Простой трудовой народ, рабочий класс, нес с фабрик и заводов еду. Классика – шоколадные конфеты в высоко взбитой прическе. Какой козел полезет ворошить женскую укладку? Другие места туловища менее безопасны: выходящих обстукивали, обшлепывали, как сейчас делают в аэропорту (выборочно, как я понимаю), а носить-то надо каждый день, рано или поздно попадешься. Так что колбасы в промежности или обертывания ветчиной были не самым удачным решением. Хотя интравагинальная бутылочка коньяка к Новому году лишней не была и доставляла радость всей семье.

Но это несли себе, покушать. А на продажу, малым оптом – это уже проблема. Так что выкручивались как могли. Перекидывали через забор. То есть выйдут покурить из цеха, прогуляются до забора – и перекинут через него пару-тройку чего они там украли. Или катят в дырку под забором, смотря какая конструкция. После же смены, смело и открыто глядя в глаза охране, – на, обшарь, я чист, - идут в переулочек собирать урожай.

У нас одна знакомая жила в таком переулочке, Крылечко ее дома выходило в глушь и лопухи, а сбоку забор. Вот вышла она на крылечко вытрясти половичок, глядь – а из-под забора выкатывается голова сыру, хорошего, сорт «голландский». В красной оболочке такой. Она, конечно, хвать его - и давай с ним кофе пить.

Интеллигенция же воровала совсем другое. В пищевой отрасли интеллигенция не работала, она сидела по институтам, школам, музеям, издательствам и прочим культурным учреждениям. А что там возьмешь? Вот я, как уже сказано выше, воровала клей и белилку. (Книг ведь в редакции нет, книги не украдешь. Книги собственной редакции можно приобрести по блату, и при отсутствии этих книг в магазинах это очень ценно, но это другая сторона совкового идиотизма.) У технической интеллигенции было больше возможностей, их жизнь была интереснее.

Существовал целый пласт фольклора о воровстве в научных институтах. Скажем, оборонный институт - охрана там строгая. Но разве настоящий ученый отступит перед сложностями? Вот Николаю Ивановичу нужно вынести лист целлулоида. Ну надо ему. А это 50-е годы, значит что? Значит, кожаное пальто до полу и шляпа. Вот Николая Ивановича в лаборатории обертывают целлулоидом, обматывают веревочкой, сверху – пальто. И идет Николай Иванович, семенит через проходную. Прошел. На улицу вышел. Теперь надо сесть в машину. А целлулоид ниже колена, в нем не сядешь! Тогда два приятеля берут Николая Ивановича, кладут его как трубу горизонтально и вдвигают на заднее сидение «Москвича» (старой модели, мышонка такого серого). Дверца не закрывается немножко, но ехать недалеко!

Или вот трубу надо вынести. Заметят. Тогда пятеро ученых ставят подряд пять портфелей, укладывают трубу вдоль, пропуская ее под верхними крышками, застегивают на замки, берутся за ручки и несут этот спаянный суперпортфель как единое целое; кто запретит им идти так плотно, прижавшись?

Это наводит на мысль других ученых, задавшихся дерзкой целью вынести трансформатор. Ну, мощный трансформатор – большая вещь, ни в портфель не войдет, ни под костюмом не утаишь. Так придумали разыграть сценку «озорная молодость». Один водружает себе на спину трансформатор, крепит его лямками; сверху пиджак, и перед будкой охраны его товарищ вдруг с веселым гоготом вскакивает ему на спину: вези меня, и-го-го! И резво пробегают мимо вахты. Вахтер только улыбается в усы и качает головой: ох, молодежь…

Классическую схему, сводящуюся к тому, что человек выносил в ведрах мусор, вызвал подозрение, мусор высыпали, порылись в нем, ничего не нашли и пропустили мужичка: иди, – это-то все знают? Что же крал мужичок? Задачка на сообразительность. Мужичок крал ведра.

Мой любимый пример – это случай, когда сотруднику нужен был лист фанеры, большой, метра 2х2. Ну уж это-то невозможно украсть, правда? А интеллект на что? Сотрудник идет к начальству, держа в руках маленькую фанерку – размером с лист бумаги А4. Из такого ничего для советской промышленности не сделаешь, бесполезный он! Сотрудник делает скучное лицо. «Иван Иваныч, фанерку вынести можно будет?» Начальник смотрит: можно. «А на вахту записочку?..» Начальник пишет записочку: Сидорову можно вынести фанеру. Сидоров выносит свою фанеру 2х2.

Зачем технической интеллигенции труба, фанера, ведра, целлулоидный лист, трансформатор, много чего еще? Так в магазинах же нет ничего, а технические люди, они рукастые. Дачка шесть соток, что-нибудь прикрутить, забить дыру, вкопать там что-нибудь. Дайте технарю моток проволоки – будет антенна для телевизора, и можно будет, ударяя кулаком по верхней его крышке, добиться даже изображения и посмотреть, не знаю, «Кабачок 13 стульев» с Пани Моникой и Паном Гималайским.

Рабочий класс выносит закусь и вообще еду, флаг ему в руки! Технарь выносит детальки и фанерки, исполать! Осмысленные, направленные действия! Но вот смешивать эти два потока не стоило бы, добра не будет. Так, если рабочий попадает на производство вещей несъедобных и вообще ему непонятных, тут и начинается повальная кысь, тут и закручиваются воронки национального безумия, тут филин ухает в лесу и кикимора хохочет из болота.

Один предприниматель рассказал мне такую историю. У него в чистом поле завод по производству мощных магнитов. Размер у них маленький – с двухрублевую монету – а мощь большая. Используются в космической промышленности, больше ни за чем не нужны. Нанял местных – Суздаль, скажем. Может, Углич. Вот стал он магнитов недосчитываться. Воруют, а как воруют – непонятно. Думали, подстерегали, расспрашивали - наконец выяснили. Мужики построили на крыше деревянную катапульту и выстреливали магнитами в чисто поле, в широкое раздолье и духмяное разнотравье, которое так любят наши почвенники. А по полю с железными палками ходили их жёны и собирали магнитики в туеса и белые платочки. Предприниматель не понимал, он спрашивал мужика: ну зачем они тебе?! Зачем?! Зачем ты наносишь мне бессмысленный урон! Ничего не отвечал мужик, только смотрел в пустоту голубыми глазами, в которых ничего не плескалось, ничего не отражалось, ничего не зарождалось.

«Бей русского, часы сделает!» - записал лихую поговорку Владимир Даль. Верю, сделает. Если поймет, зачем они ему. Пока что ни к чему: ведь время на Руси стоит застыв, века остановились, цель невнятна, смысл потерян. Но как солнцу садиться, - тихий посвист деревянной катапульты, и там, в некошеных травах и беззвучных ромашках, по вечерней росе бредут русские жены с железными посохами и белыми узелками, и умом не понять их, и аршином, конечно, не измерить.

Link | Leave a comment {209} | Share

tanyant

(no subject)

Jun. 10th, 2014 | 01:47 pm

Советская торговля тоже была удивительно устроена, нынешним людям не понять.

Товары были социалистическими и капиталистическими. Капиталистические товары советским людям нельзя было ни знать, ни видеть, они поступали в "Березки" и оттуда расползались по блатным (номенклатурным) гражданам и по спекулянтам. Поскольку у всех, у кого были какие-то деньги, были и знакомые спекулянты, то капиталистические (хорошие) товары были у всех. Но не часто. Дорого очень.

Скажем, нас у мамы-папы было пять дочерей. На нас, понятно, одежды было не напастись, на кобыл таких. И все хотят хорошее, а плохого не хотят. Обувь тоже. Где ее возьмешь? Я помню, в 1974 году собралась в Коктебель. А сандалий нет. В магазинах нет. Боты "прощай, молодость" есть. Тапки без задников, войлочные, так называемые "ни шагу назад" - пожалуйста. Туфли какие-то страшные - тусклые, румынские, какашечно-коричневые со шнурками, это есть. В 1974 году невозможно себе было представить на женщине туфли тусклые, румынские, какашечно-коричневые со шнурками, то есть представить можно, но это если такая женщина уже повесилась с горя и, обутая соответственно, болтается в петле.

У нас был родственник-француз, о нем петь и петь, пока струны не порвешь; вот я его принудила пойти со мной в "Березку" и купить мне хорошие туфли на свадьбу. Он был жадный до синевы, только слово "свадьба" что-то в нем шелохнуло, да и то только потому, что ему от папы тоже было нужно кое-что, а именно копия Указа Александра II из архива. О том, что он граф. Ему Указ, мне - туфли на каблуках, не знаю, справедливый ли обмен?

Так что я на своей свадьбе была в остромодных лодочках фирмы "Габор" на высоченном каблуке и маленькой платформе, цвета коньячного; платье на мне было из свистящего ацетатного шелка в больших желтых цветах, короткое и общелканное по фигуре, так как моя портниха Валентина Иванна воровала ткани без всякого зазрения совести; как-то я пришла к ней без звонка, нагрянула. Смотрю - а у нее на диване подушки в чехлах из тканей, предназначенных на наши платьица и юбочки, - не успела спрятать. Густо-густо покраснела Валентина Иванна... но я не о том.

Я о том, что ни в общелканном платье в цветах, ни на габоровских наборных каблуках на море не поедешь и на горы не полезешь. Сандалии нужны. А их нет. И я через знакомых разыскивала старух, которые бы помнили 1919 год и, соответственно, умели бы плести сандалии из веревок; и мне такую старуху даже нашли, но закавыка была в том, что в магазинах в 1974 году веревок не было.

Я уж не помню, как я тогда выкрутилась, но помню, что в нашей компании, ходившей в горы, была женщина в летнем пальто. Это в жару 30 градусов. Я тихо спросила: это она что?.. И мне тихо ответили: а у нее платья нет.

У нас тоже была спекулянтка, хотя маме мешали принципы: мама считала, что спекулировать нечестно. Но мы с мамиными принципами не считались, мы разрешали ей иметь свое особое мнение, а нам нужны были хотя бы иногда красивые капиталистические товары! Так что мы с сестрой Наташей купили себе у спекулянтки одинаковые финские пуховики на кнопках, и наша невестка тоже такой купила, и мы как дуры ходили в совершенно одинаковых пальто, но это было все равно круто. Вам нынешним не понять.

Еще круто было иметь мохеровый шарфик. Мужчины носили. А я была у нашей спекулянтки дома, - так там вся квартира, все серванты и полки были заставлены хрусталем, как у спортменов бывает кубками и наградами. А на двуспальной кровати было постелено необъятное мохеровое покрывало в шотландскую клетку, размером, наверно, 2х3 метра. Это производило такое же оглушительное впечатление, какое производили, наверно, на гостей хоромы Чурилы Пленковича, былинного иностранца и убийственного красавца: пол в его хоромах был серебряный, а потолок обит черными соболями.

Чурила Пленкович плохо кончил; спекулянтка, боюсь, тоже.

А социалистические товары можно было купить в Москве в особых магазинах: "Ванда" торговала польскими тенями для глаз, соседняя с ней "София" каким-то кошмарным розовым маслом, от которого у всех, кого я знаю, болела голова, как у булгаковского Понтия Пилата; еще был "Лейпциг", а на краю света, на оврагах, стоял "Ядран".

Один раз я в этом "Ядране" была. Там давали водолазки, называемые "банлонами", а иногда даже и какие-то кофточки. Но "давали" - это не просто "продавали", как могут подумать нынешние наивные люди, ностальгирующие по совку. Не-е-ет, это так просто не делалось.

Кофточки продавались запечатанными в целлофановый пакет. Распечатывать и примерять их было нельзя. Почему - не спрашивайте. По кочану. Сначала купи, а потом и примеряй! А поскольку крой был, прямо скажем, югославский, то есть неизвестный и непривычный, то угадать, какого размера тебе нужна кофточка, было невозможно. А вдруг в груди тесно? Или рукава болтаются? Так что женщина сначала билась в очереди, напирая на прилавок, затем выхватывала две кофточки примерного размера, - не подойдет одна, другая сгодится, - и, потная и растрепанная, выпрастывалась из людского моря наружу, на овраги. И там среди незаасфальтированных ям, распечатывала пакет и мерила на себя кофточку. Много там стояло похожих друг на друга озабоченных женщин и, мало стесняясь мужчин, мерили на себя кофточки. Чего их стесняться, это не те мужчины.

А если, как, в общем-то и планировалось, кофточка не подошла, ее тут же клали назад в пакет и продавали другой женщине, размером поменьше. Их много вокруг стояло и бродило.

И вот я взяла с бою кофточку, выбралась, распечатала, примерила, - не подошло, - положила назад в пакет и продаю какой-то даме. Тут подходит милиционер - их там было как блох. И говорит: "Пройдемте в отделение. Вы занимаетесь спекуляцией!" Дама испугалась и убежала, только пыль с оврагов поднялась в тихий воздух. Я говорю: "Нет, спекуляцией я не занимаюсь". - "Вы занимаетесь перепродажей, а это спекуляция". - "Спекуляция, - говорю я, - это если бы я перепродавала с выгодой. А я продаю за ту же цену, за которую купила. Нет в моих действиях никакого состава преступления. Мы с вами только время потеряем". Милиционер подумал и рукой махнул.

Но это мне крупно повезло. А мою сестру Катю в точно такой же ситуации - ей было в груди тесно, - поволокли в ментуру и там составили акт и оформили привод. Думаю, она начала по своей привычке искать правды, качать права и орать на представителя властей - как Лимонов на Триумфальной площади.

Но сестра Катя мне про это не рассказывала, а узнала я про этот эпизод из ее криминального прошлого случайно. Году эдак в 1992-м стою в магазине на Полянке, держусь я за карман, и тут ко мне подходит незнакомый мне граждан. В смысле женщина. "Я, говорит, журналист, и недавно проходила мимо нашего районного ОВИРа. Там они документы выбросили, личные дела. Я покопалась в них и выбрала оттуда папки со своим делом и с несколькими знакомыми тоже взяла. И ваше дело у меня есть. Хотите сбегаю, принесу? Я рядом живу". - "Несите", - говорю. Она сбегала и принесла. Там и анкета моя последняя, и копия приглашения в Грецию, и еще какие-то справки, и - на зелененькой бумажке - строгое указание. Донесение, можно сказать. Что в семье у Татьяны Никитичны Толстой неблагополучно. Сестра с приводом. Наклонности у семьи, стало быть, тревожные. Обратите внимание и будьте бдительны.

Вот что такое сходить в магазин при советской власти.

Link | Leave a comment {159} | Share

tanyant

(no subject)

Jun. 10th, 2014 | 10:02 am

В 1986 году стало можно ездить куда хочешь, и я, не веря своему счастью, поехала с мужем в Грецию. На пароходе.

Ужасы, сопровождавшие получение паспорта и выездной визы, не поддаются описанию, так как были вытеснены по Фрейду и несколько забылись. Так, отдельные эпизоды остались в памяти.

Чтобы получить выездную визу, надо было напечатать на машинке подробнейшую анкету. В ней требовалось указать не только когда ты родился и женился, но осветить весь свой трудовой путь. Расписать свою трудовую книжку. А трудовая книжка у меня была своеобразная, так как я в сентябре нанималась на работу, а в июне с нее увольнялась, потому что уезжала с детьми на дачу. Работа же была одна и та же: я работала младшим редактором в издательстве Восточной литературы (да, оно длиннее называлось), но так как все ставки мл.редакторов были заняты, я называлась корректором и получала 103 рубля.

Так что трудовая книжка рисовала портрет дерганого корректора, который то берется за работу, то бросает ее, то снова кидается на работу, то снова не желает трудиться, то туда, то сюда, то вот опять, то - нет, не могу. Не удивительно, что злобная тетка, капитан КГБ, пристально смотрела на анкету, прожигая ее глазами, - как-то ей неясно было, в чем тут закавыка, но она вот прямо чуяла крамолу.

Также в анкете необходимо было указать все дни рождения всех братьев и сестер (а их у меня было шестеро), все даты и учреждения, в которых они когда-либо обучались и работали, с точным развернутым названием этих учреждений (Ленинградский Государственный Университет имени А.А.Жданова, Государственный Оптический Институт имени С.И.Вавилова и прочие глупости).

А если кто-то умер, то изволь сообщить, на каком кладбище похоронен, ряд и номер могилы. Потому что социализм - это учет.

Все эти ненужные сведения необходимо было напечатать на машинке в двух, кажется, экземплярах (а чё так мало?) без единой помарки. Если ты допустил опечатку - начинай сначала. Замазывать белилкой нельзя! Потому что кто знает, какие шпионские сведения ты пытаешься прикрыть белилкой? Кому сигналы подаешь?!

Наконец, испортив кучу бумаги, я напечатала эти анкеты, с длинной историей своего несуществующего корректорства, с обнажившимися подробностями жизни братьев и сестер, с именами и датами. Все было вроде чистенько и аккуратненько.

А мы ехали в Афины к тете мужа, и звали тетю Ифигения. Женщина-капитан сразу это возненавидела. Спрашивает сквозь зубы: "Так... А что это у вас за тетя и почему она там оказалась?" Мы говорим: "Потому что она там родилась". Женщине-капитану это почему-то в голову не пришло. В ее мире, наверно, все рождались в одном и том же месте, а потом некоторые предавали родину и бежали в другие земли; только так. Я смотрела, как она тяжко думает, держит бумаги в руках и думает: где тут подлянка? Но подлянки не нашлось.

Паспорта получили, следующим заданием Бабы-Яги было обменять деньги. Разрешалось обменять самую малую малость, вроде трехсот долларов на двоих на полтора месяца жизни, но и это было затруднительно сделать. Власти норовили выдать паспорт за день-два до отъезда, так что получать деньги в специальном банке надо было быстро, за этот день-два, а очереди там стояли примерно дня на четыре. Вот как хочешь, так и крутись. Но был, конечно, черный ход. Надо было достать банку французских духов, завернуть ее в невидный такой пакетик, пакетик в большой пакет, нагло пройти мимо возмущенной очереди среди криков граждан и крикнуть лживым веселым голосом: "Девочки, а Наденька сегодня у себя?" Девочки, тертые и ушлые сотрудницы органов, прекрасно понимали схему, - Наденька, думаю, делилась или приторговывала. Наденька была у себя. Теперь надо было ей, совершенно не знакомой и впервые увиденной даме, с легким хохотом передать пакет с какими-нибудь незначащими словами: "вот, как обещала!" или что-то такое. После чего Наденька давала отмашку и процедура валютного обмена проходила вне очереди.

Следующим этапом было переночевать в Одессе перед посадкой на пароход. Как известно, в советской гостинице мест не бывает. Но у нас был блат в военной гостинице. Приходим, какие-то там документы типа брони предъявляем администраторше. Просим номер на двоих. Администраторша - еще один советский питбуль. Обрадовалась: "Я вас в один номер поселить не могу!" - "Это почему еще?" - "А где у вас доказательство, что вы муж и жена? Где штамп, где свидетельство о браке?"

Я говорю: "Вы же прекрасно знаете, что по закону мы не имеем права вывозить эти документы за границу. Так что с собой их у нас нет. Но вы можете видеть, что наши иностранные паспорта отличаются на одну цифру и, значит, выданы нам одновременно. Отсюда - простое логическое умозаключение". - "Нет! Я не допущу тут разврата! Будете спать в общих номерах - вы в мужском, а вы в женском!"

Я попробовала по-хорошему еще раз: "Видите наши билеты на пароход? Мы будем проживать в одной каюте и предаваться самому разнузданному супружескому разврату". Но нет, она была просто счастлива испортить людям настроение.

Нет так нет. Мы вышли из гостиницы и позвонили моему свекру. Свекор у меня был генерал-лейтенант, и, в принципе, мог этот одесский гарнизон со всеми его крашеными в жгучую блондинку бабами раздавить одним пальцем. Свекор попросил полчасика. Через полчасика мы вернулись к администраторше. Она уже минут десять как рыдала, лицо ее было черно от потоков туши. Молча мы протянули ей паспорта и молча получили ордер на комнату и ключ. Она чего-то хотела, каких-то объяснений, хотя бы криков, но зачем?

Начальник одесского гарнизона, получивший пиздюлей в виде неприятного звоночка, уже прислал нам ординарца, и ординарец, страшно довольный скандалом, рассказал, что муж администраторши - городской прокурор, и вот теперь этот прокурор получил свою порцию пиздюлей от начальника гарнизона, а уж что сделает прокурор дома с женой - давайте присядем и тихо помечтаем.

А наутро мы сели на пароход, но перед тем Родина решила еще раз обшмонать нас с головы до ног и запретить что только можно. Одесская морская таможня, неулыбчивая, как все таможни, с встревоженными, зоркими глазами, осмотрела нас, раскрыла чемоданы и прощупала чуткими пальцами каждый сантиметр. Ничего. Не может быть. Должно что-то быть.

Тут таможня увидела, что мы везем, укутав их в полотенца, банки с солеными огурцами для репатрианток Анны и Лены. Анна и Лена, черноморские гречанки, живя в России, были выпивохи и любили закусывать солеными огурчиками и селедочкой. И теперь они писали моей свекрови слезные письма: если кто поедет, привезите огурчиков! тут их нету! Вот мы и везли теткам огурчиков.

И таможню осенило: вот где они таят жемчуга и золотые часики! Брильянты - вот они где! И банки с огурцами таможня поставила в особый прибор - рентгеновский просвечиватель двухметровой высоты, с окулярами как на подводной лодке, если смотреть в перископ и высматривать врага на далеком морском горизонте. И такое рвение читалось в ссутулившейся фигуре, жадно прилипшей к удивительному прибору, крутившей обеими руками какие-то спецколеса, что я задумалась: а мало ли? Может там и правда что-то само выросло на грядке такое недопустимое? ведь не может вся эта сила запретов пройти впустую?..

А в Греции, в Афинах в тот год Россия была в моде, в большой моде. В витринах магазинов манекены были одеты в платья, украшенные русскими буквами - от горла до подола. Буквы складывались в слова.

С
Ч
А
С
Т
Ь
Ё

или, так же вертикально, ЖЕЛАНИЁ. А в одной витрине красовались шорты с надписью "Бронепоезд 14-69", и мы очень хотели их купить и привезти в подарок, но не было у нас таких денег. Денег не было.

Link | Leave a comment {73} | Share

tanyant

(no subject)

May. 21st, 2014 | 10:07 am

Дорогие друзья и читатели,
в середине--конце июня у меня выйдет новая книга.
Она совсем новая, тексты, которые в ней напечатаны, в других сборниках не появлялись.
Кому-то из вас какие-то тексты будут знакомы, так как я публиковала их в журналах - включая ЖЖ - и тут, в Фейсбучике.
Но напечатанные вразброс, россыпью, эти тексты имели один смысл, а собранные вместе, получают смысл совершенно другой. У меня есть картина мира, и пишу я о ней и про нее, то есть, про себя пишу. "О чем же нам петь еще?" (с)
Пуговицы, карманы и воротник складываются в одежду. Не обязательно человеческую.
Корректуру этого сборника я держала несколько раз в надежде, что опечаток не будет. Но именно это, как правило, и приводит ко всяким глупостям. Так что первому, кто найдет в книге опечатку, обещаю маленький подарок. (Знаки препинания опечатками не считаются, это авторские знаки).
Также отвечаю на вопросы.

Link | Leave a comment {42} | Share

tanyant

(no subject)

May. 13th, 2014 | 02:11 am

MEZZO
Собираемся с сестрой на юг. Платья перегладили, подобрали кофточки по цвету к брюкам, а брюки по цвету к босоножкам. Косметику разбираем, кремы всякие - эти вот для загара, а эти, наоборот, от загара. Чтобы нос не облупился, а шея, наоборот, чтобы белая не осталась.

Сестра говорит:
- А то плюнуть на всё? Чего мы стараемся? Ну и пусть обгорим. Помнишь этих старух в Турции? Веселые такие, морщинистые; обгорели? - ну и хуй с ним! Может, так жить будем?

- Ну нет, рано нам еще, - говорю. - Нам еще не хуй.

- Ну полухуй, - говорит сестра.

На том и порешили. Полухуй.

Link | Leave a comment {48} | Share

tanyant

(no subject)

Feb. 27th, 2014 | 12:59 pm

В конце 70-х в Столешниковом, слева, если к Тверской спиной стоять, был винный магазин, и в нем работала девушка невероятной толщины, уже даже не кустодиевской, а много, много богаче. И невероятной красоты. Сметанно-белое без румянца лицо, а волосы, брови, глаза черные. Совершеннейшая райская птица Гамаюн. Иранская какая-то. Она иногда выходила из подсобки в темном платье до полу, спокойно так и непонятно смотрела, и в магазине наступала тишина. Все мужики (а там, по причине ассортимента, в основном мужики стояли) тут же дурели, замолкали и просто смотрели, остолбенев. А что тут скажешь. Прозрачные, подсвеченные дорогие коньячные бутылки, оранжевое такое сияние, и, заслоняя этот фон - необъятная, пышная бело-черная она.

Я думаю, что родись такая во времена, когда полнота была в моде - из-за нее велись бы войны кровопролитнейшие, до кирпичного крошева, до голой земли, до воронья в тишине. Племена и народы бы исчезали, и язык бы их забывался. И на разоренных фундаментах росли бы маки и репейник.

Но полнота в моде не была. Модно было - "доска, два соска". Сапоги-чулки, яркая юбка выше коленок. Коленки-то как хороши, как они манят и мелькают, светлые, многие сотни их, особенно если взять бухла, и с запасом, и принять на грудь, и пройтись с ребятами по теплой летней Москве, в сгущающихся сумерках, в вечернем переплеске огней, голосов, обрывков музыки и смеха, и безо всяких там непонятных птиц.

Link | Leave a comment {76} | Share

tanyant

(no subject)

Feb. 19th, 2014 | 06:22 pm

  Три основных свойства, три черты характера определяют мою жизнь: глупость, жадность и тщеславие. Есть, безусловно, и другие, но они такого мощного вляния не оказывают.

      Эти же оказывают, а объединившись вместе - тем более.

    Например. Находясь в городе Питере, сварила я себе тыквенный супчик нечеловеческой вкусноты. Нечеловеческой. (Тщеславие).
    Но сварила я его к вечеру, а наутро мне уже надо было уезжать в Москву на поезде-сапсане. (Глупость).
    И мне стало жалко супчика, и затраченных на него трудов, и затраченных продуктов. (Жадность).

  Так что я взяла большую хорошую пластмассовую банку с завинчивающейся крышкой, специально для такого рода продуктов приспособленную, наполнила ее тыквенным моим прекрасным супчиком и уложила ее в чемоданчик. (Объединение ведущих жизненных качеств).

  Села в поезд Сапсан. Еду. Малую Вишеру проехали. Поглядываю в окно. По сторонам поглядываю. Кто передо мной сидит, чего делает. А передо мной сидит мужчина и с увлечением смотрит в свой ноутбук. А у него там мультфильм. (Я вообще заметила, что мужчины, ездящие в Сапсане, как правило смотрят боевые рисованные мультики; объяснить этот феномен я могу только тем, что этим мужчинам, как мы и подозревали, девять лет, ну десять; а то, что у него очки, хорошее пальто, он немного лысеет, тщательно выбрит и время от время разговаривает по мобильному о каких-то поставках, трубопрокате или накладных, это ничего не значит. Просто мы доверяем трубопрокат девятилетним, почему нет-то.)

  В ушах у этого мужчины наушники, и он время от времени всхахатывает, - когда уж очень там у него смешно в мультике. И согнутым пальцем периодически вытирает экран.

  Я присмотрелась. Гляжу - а на экран мужчине с равными промежутками времени сверху что-то: кап... кап... кап... кап... Что за дрянь там на полке! - внутренне возмутилась я, а потом посмотрела - а это из моего чемоданчика. Суп.

  Оранжевые такие капли - кап... кап... А этот девятилетний, нет чтобы разораться, раздувать ноздри, оглядываться по сторонам, вообще бушевать, - просто стирает тыквенное пюре с экрана то большим пальцем, то согнутым указательным; ему и сквозь суп веселое видно.

  Видимо, его жизненные качества - незлобивость, смирение и тупоумие.

Link | Leave a comment {122} | Share

tanyant

Триада

Jan. 21st, 2014 | 04:48 am

1. Уваровская триада не перестает томить меня своей гениальностью.

"Православие, самодержавие, народность". Это для краткости, и чтобы царю приятно было, и чтобы неповадно было всяким там якобинцам, иллюминатам и карбонариям с их "либертэ, эгалитэ, фратернитэ". А сами головы братьев из-под гильотины таскали корзинами, fi donc.

Уваровская же триада, троица живоначальная, собирает в единую подвижную конструкцию три власти, три силы: небесную (религия), земную (царь) и подземную, хтоническую, чьи корни ветвятся и уходят невесть куда, и питаются невесть какими подземными реками, и заплетаются, а может и цветут мертвыми белыми цветами в подземных пещерах, до каковых поди еще докопайся.

Это же совершеннейшее Мировое Древо, Arbor mundi, - верхний мир, средний мир, нижний мир. Верхний гадателен, средний созерцаем, нижний непрогляден и непостижим.

А либертэ, эгалитэ и фратернитэ - просто размазанная по плоскости шебурдень. Не наш это путь.

Каждый элемент триады тоже не так ведь просто тупо элемент, а представляет собой цветущий сад непостижимостей.

Вот первый. Православие. Ну какое, ей-богу, православие? Это просто желательно, чтобы православие; хорошо бы не забывать, что православие; больше обращать внимание на. Народ ведь норовит так или иначе вернуться в теплую сырую мглу язычества, где неясные огни, тревожные голоса, где за плечом ухает и гугукает, а впереди манит и обещает.

Христос упрямствует, ворчит и не хочет показывать чудеса. Ну не хочет он! Ну вот он такой. Лазаря вам - и хватит. Слепого еще, ладно. И всё! А человеку нужно чудо, нужно удивительное, живое, праздничное. Чтобы раз! - и. Дверь распахнул - а там! В окошко глянул - и вот! Дед Мороз нужен, на регулярной основе. С подарками. Иначе холодно тут жить и пусто, святые угодники!

Тот факт, что православие и язычество у нас идут рука об руку, совершенно очевиден; в важнейших жизненных ситуациях это просто бросается в глаза. Не успеют невеста с женихом отойти от православного алтаря, как их осыпают языческим зерном, чтобы обеспечить плодородие, чтобы потомство их было как богатый урожай; в тучные годы осыпают пшеницей, а в тощие, как сейчас помню, - стоят две женщины в пустом советском магазине, где уже и пшена не сыскать, и обсуждают, подойдет ли для осыпания кукурузная крупа "Артек".

Или вот очаг? Квартира? Важнейшее, что есть у человека, нора его, гнездо его, частное пространство. Распашонка ли в Нижних Мневниках, или пентхауз на Золотой миле - все одно, жилье. Прежде чем въехать, наш человек сначала впустит кота - очистить, потом позовет попа - освятить (можно и в обратном порядке), а уж потом войдет сам. Кот и поп, рука, так сказать, об руку, охраняют нас от зла, разгоняют тьму и веют на нас неизъяснимым благоуханием потустороннего волшебства.

Это при том, что кот, в народном представлении, занимается нехорошими делишками и водится с этой самой нечистью. Зато он же ее и контролирует. Кот - наш делегат в мире нечистой (то есть языческой) силы, наш, можно сказать, предстатель, заступник, василий-угодник. (То же и в Европе, см. Кот-в-сапогах.)

Есть места, где потусторонние силы так и клубятся. В Изборске, например. Там на заре прихлынут волны на брег песчаный и пустой, там есть дерево, исполняющее желания, очень мощное. Начальник городской администрации, сам бывший военный, нам его показывал: оно стоит там, все сплошь увешанное цветными ленточками; он сам тоже, - рассказывал он,- узнав об очередной беременности жены, побежал и повесил ленточку, чтобы девочка; и подумайте, родилась девочка. Лицо начальника администрации при этом повествовании чудесно светилось внутренним светом; сам граф Уваров не полез бы со своим православием, а уважительно отошел бы на цыпочках.

Про эти же места мне подробно, минут сорок, рассказывала женщина, торговавшая кубанским постным маслом на рынке; она совершила небольшое получасовое паломничество к тамошним святым источникам. (Я знаю эти источники, один отвечает за деньги, другой за любовь, а третий тоже за все хорошее, но без спецификации; вот отгадайте, к какому больше мужчин в очереди, а к какому женщин. А какой струится невостребованный.) Так вот, эта женщина, с шофером Николаем, они вместе стеганые вещи продавали, сами развозили; а по дороге завернули к источникам, вот она идет, и рядом с ней монах какой-то в черной рясе; он ей дал несколько советов и кое о чем предупредил, чтобы она вот так делала, а вот так не делала; а потом раз - и нет его, а Николай говорит ей: это с кем вы сейчас разговаривали?.. Сами с собой?.. Она туда, сюда, а монаха и не видать.

Это вот православие или как? Черный исчезающий монах - это православие?

                                                  ***

2. Про самодержавие всё всем понятно. Даже вообще непонятно, как можно без самодержавия? Без начальника-то куды? У кого разрешения спрашивать? Кто за все отвечает? Кто пригреет и накажет, кому пожалуюсь пойду?

Я не понимаю, как можно без начальника. Сейчас же начнутся разброд и шатания, и все развалится. И придут чужие начальники, потому что без начальника нельзя.

Вот Большой Белый Начальник прекратил простирать совиные крыла над свободолюбивой Туркменией, - страна сразу вздохнула с облегчением, и пришел Свой Родной Сердар, Вечно Великий Сапармурат Туркменбаши, и сделал туркменскому народу тепель-тапель.

Повелел, например, построить зоопарк в пустыне Каракум и населить его пингвинами. (Конфету "Каракум" помните? Невкусная. Камни и песок.) Температура в Каракумах плюс 50, а на почве так и до плюс 80 градусов Цельсия доходит, но это при единоначалии ништяк. 18 миллионов долларов расходы всего-то.

Еще ледяной дворец в горах замыслил построить. И чтобы фуникулер к нему. А пусть будет.

Инфекционные болезни объявил вне закона и запретил даже упоминать про них. Холеру нельзя называть, оспу. Герпес ни-ни. Вообще дал идеологический бой микробам и вирусам. А для здоровья велел министрам участвовать в 36-километровом забеге. Думаю, много кабинетов освободилось и проветрилось по результатам пробежки.

Еще запретил балет, оперу и цирк. Запретил золотые зубы. Запретил видеоигры, бороды, запретил курить и слушать музыку в машине. Секс объявил делом государственным, чтобы только ради деторождения, так как "личное удовольствие не распространяется на прогрессивную культуру туркменского народа».

Велел думать, что туркмены изобрели колесо и телегу. Закрыл Академию наук, уволил 15 тысяч медработников, отнял пенсии. (Повеяло чем-то родным, нет?)

Ввел новый календарь, поставил 14 тысяч памятников себе, один из них - 10 миллионов долларов стоил - был золотой и поворачивался вслед за солнцем; хотел называться Шахом, - не срослось; тогда стал маршалом. Пять раз получил звание Герой Туркмении, от шестого категорически отказался, сославшись на скромность.

Был седой, потом волосы почернели (на то была воля Аллаха), сам помолодел и умер.

Сама-то я анархистка, но нежно люблю самодуров и скучаю без Сапармурат Атамуратыча. Кто еще завинтит такую фантазию на ровном месте? У него ведь как было заведено? Французские концессионеры должны были на коленях ползти от золотых дверей к золотому трону, держа в руках договоры на подписание. А он нарочно не подписывал: а вот так вот. Поползаете, пороги-то пооббиваете. И они на коленях, не отводя влюбленных глаз от Начальника, пятились задним ходом.

А русское самодержавие, даже вот хоть сегодняшнее, это, конечно, по сравнению с Атамуратычем - яблоневый сад в цвету и хрустальные воды ручья в июльский полдень.

                                          ***

3. А вот народность, третий компонент триады, простому рациональному уразумению не поддается. И то сказать, кто видит, что под землей? Кто там бродит? Зверь Индрик, всем зверям отец? тот, что живет на Святой горе, ест и пьет из Синего моря, никому обиды не делает?

Там, говорю, корни Древа; там подземные пустоты, там что-то совершается; там что-то само с собой говорит и бормочет; знать этого нельзя.

Что есть русский народ? По крови ли считать будем, или по духу, или по лицу, или по языку? сейчас передеремся. "Чудь начудила, да меря намерила" - говорил лучший и печальнейший поэт минувшего века, наш Гамаюн, лучший и печальнейший, не спорьте.

Я вот думаю, что народность, - термин, осторожно и приблизительно выбранный графом Уваровым, - в применении к русскому народу содержит, в свою очередь, три важнейших черты, три понятия. Это - Удаль, Долготерпение и Авось. Сошлись эти черты вместе - есть русский народ; не сошлись - нет русского народа.

По отдельности эти черты можно обнаружить и у других народов; так, полякам в высшей степени свойственна удаль; вот недавно премию Дарвина получил один удалой пан (посмертно): выпивали они с товарищами, сильно набрались, и один крикнул: "а я вот как могу!" - и циркулярной пилой отпилил себе ногу; тогда другой вырвал у него пилу и с криком "а я зато вот так!" отпилил себе голову.

Но долготерпение полякам зато не свойственно. А вот чехам долготерпение свойственно, а про чешскую удаль никто не слышал. А ведь практически соседи.

Удаль я бы определила как бесцельный выплеск тестостерона без учета последствий. У других народов это может быть возрастное, подростковое; но человеку русскому удаль свойственна до седых волос, а главное, никак не соотносится с календарем. Например, выпить и буянить. Мне один финн рассказывал, что они, финны, тоже надираются в зюзю, как и русские, но только по пятницам и субботам. А в воскресенье уже нет, так как в понедельник надо на работу.

Вот скажите мне, какого русского остановило бы в этом деле соображение о работе?! Пшла она, работа эта!

Образцовый пример удали - рассказ Лескова "Чертогон". А образцовые носители долготерпения - это униженные, оскорбленные и всяко иначе замученные герои Достоевского, как женщины, так и мужчины.

Но, конечно, главная определяющая черта нашего менталитета - авось.

Авось есть фундаментальное отрицание причинно-следственной связи явлений, неверие в материальную природу вселенной и ее физические законы. Запишите это золотым курсивом.

"Надо привинтить эту деталь, иначе она по дороге отвалится". - "Авось не отвалится". - Но почему, почему же не отвалится?! Вибрация, гравитация, наконец, математическая вероятность - все говорит за то, что отвалится! И она-таки отваливается! Всегда! Но снова и снова отказывается русский человек привинтить, прикрепить, подпереть, привязать, приколотить, прикрыть, убрать под замок, - и снова и снова оно отвинчивается, отваливается, падает, отвязывается, рушится, намокает, разворовывается, и опять русский человек удивительным образом, с удивительным упорством отрицает и отрицает очевидное.

Значит, не очевидно оно ему. Значит, он видит что-то другое. Значит, он трансцендирует физические законы, математическую вероятность и тому подобную мелочевку, а сразу обращает свое внутреннее око туда, в сердцевину Абсолюта, туда, в неизъяснимый Мальстрём, в предвечный пятнадцатимерный водоворот, где Творец, кружась сам в себе и бросая многорадужные отблески сам на себя, что хочет, то и творит, - например, жонглирует черными дырами, по собственной прихоти искривляет пространство и отменяет законы, придуманные им самим.

А стало быть, русский человек ежеминутно, ежесекундно ждет чуда. А стало быть, он ждет не Закона, а Благодати, ибо Благодать именно оно и есть - явление добра и милости поперек всякой вероятности и всяких заслуг, просто так, потому что Господь так захотел. Ты пьяная и подлая свинья - а Я, в неизреченной милости Своей, осыплю тебя понятными тебе земными благами, - фиалками, бабами, баблом, бухлом и кулебяками - вне очереди. Ибо пришел Мне каприз такой.

Вот что такое русский человек. Вот что такое его вера. Вот на чем зиждится Русский Мир и Русский Путь, гениально предчувствованный русским графом Уваровым, хотя его и обвиняли в том, что он украл казенные дрова, - но кого же в России не обвиняли в краже стратегического топлива?

"Чудным звоном заливается колокольчик; гремит и становится ветром разорванный в куски воздух; летит мимо все, что ни есть на земле, и, косясь, постораниваются и дают ей дорогу другие народы и государства".

Link | Leave a comment {94} | Share

tanyant

(no subject)

Jan. 18th, 2014 | 11:26 am

Пообщалась с народом.

Кухонная раковина, как ни старайся, имеет свойство засоряться. Чем я ее только не прочищала. Простой и честный "Крот", непростой Deboucher, который продавцы называют "Дебоширом", совсем непостижимый "Потхан", у которого такая инструкция: "Распахните окно настежь. Вытяните руку. Отверните лицо в сторону. Затаите дыхание. Сыпьте... etc", - и несмотря на все предосторожности, ощущение было такое, что это зарин в порошке.

Надо ли удивляться, что при такой страшной интервенции все резиновые прокладки на трубах были съедены и сифон - такая фигня, создающая защитную водяную пробку - болтался в свободном режиме и из него лило.

Сначала я поборолась с диспетчершей. Я позвонила ей с вечера и попросила: "Пришлите мне завтра сантехника с прокладками, мне нужно поменять прокладки". - "На завтра? Вот и позвоните завтра с 8-ми утра". - "Нет, я звоню вам вот уже сейчас. Я не хочу вставать в 8 утра, я уже сейчас проснулась и хочу сделать вызов на завтра". - "Но мы же не знаем, что будет завтра..." - "Завтра сантехник придет ко мне с прокладкой. Если вы это запишете в Книгу вызовов". - "Но..." - "Откройте Книгу и записывайте".

Я победила, и она записала вызов в Книгу, хотя и слышно было, что у нее когнитивный диссонанс, и она, должно быть, была расстроена, и, возможно, дома, вечером, у нее все валилось из рук, и она плакала в постели, накрыв голову одеялом, и отталкивала пытавшегося ее утешать - уж как умел - мужика своего, и он обозлился, обругал ее и пошел курить на кухню.

Сегодня пришли двое. "Пакеты есть?"

Вот иностранец бы не понял, что значит "пакеты есть?" и, возможно, запаниковал бы. Но у меня уже был опыт с сантехником Васей, и я знала, что нынче не те уж пещерные времена, нынче культурка, и сантехник уж не ступает, как бывало, грязными кирзачами по белым коврам, а просит выдать ему пластиковые пакеты из магазина "Стокман" или "Пятерочка" - в зависимости от вашего классового статуса - и надевает их на свои говнодавы, а потом уж идет. Уже почти Европа! мерцает и рассветает!

Сантехники работали в паре. Один был чернорабочим, другой - такой же степени замурзанности - менеджером. Не знаю, может, они потом менялись местами. (А такие профессии всегда, я заметила, работают в паре: один на коленях ковыряет прибор, притворно сокрушаясь его ужасному, непоправимому повреждению, типа: у-у-у-у-у-у... тут работы на день... А другой озвучивает расценки. Вот мы в свое время работали пиарщиками у Сергея Кириенко, там все было то же самое. Там его такие Фима Островский и Петя Щедровицкий по той же схеме окучивали.)

"Да... - сказал чернорабочий сантехник. - Засор серьезный". - "Девятьсот рублей", - вздохнул менеджер. - "Никакого засора нет, - сказала я, - просто прокладки прохудились, и их надо поменять". - "Как нет? - удивился русский народ. - А нам написали засор". - "Нет". - "Тогда триста", - упавшим голосом сказал менеджер.

Чернорабочий встал на колени и стал откручивать сифон. - "Кто вам тут накрутил-то? - с презрением начал он свое адажио. - Эвон!" - "Ваш Вася и накрутил", - быстро пресекла я. - "А, Вася... Ну, Вася... Вася да... Чего ж... Вася.. Тут это... да... ну правильно", - начал он пятиться из неловкой ситуации.

Я была безжалостна. "Ваш Вася приходил в прошлом году, обругал предыдущую работу и сделал вот то, что вы сейчас ругаете. Поменяйте прокладочку и идите с богом".

"Тут работы невпроворот..." - коленопреклоненный начал следующий раунд. Менеджер помог ему театральными вздохами. "Спокойно работайте, спешить некуда", - сказала я и ушла к компьютеру. Не стала тревожно стоять над раковиной, переводя испуганные глаза с резиновых кишок на пластмассовые органы. Хотя по сценарию должна была.

Сантехники оставили в покое членораздельную речь и перешли к междометиям. Работа пошла быстрее. В сущности, десяти минут им хватило.

"Хозяйка! Принимай работу!" - наконец крикнул менеджер. - "И сколько ?.." - "Четыреста". - "Только что было триста. Как это успела цена вырасти?" - "Да тут наворотили... работы на цельный день... как же... надо!"

"Триста пятьдесят дам, и хватит, - сказала я. - Да и то много" - "Триста пятьдесят на два не делится! - запротестовали мужики. - Это ж, если к примеру, два стакана водки..." - "Давайте не будем все пересчитывать на водку, - сказала я. - Не те времена. Где ваше профессиональное достоинство? Молочка попейте на ночь". - "Молочка!!! - закричали они наперебой. - Сейчас какое молочко?! Один порошок! Это наш народ все молчит, терпит! Молочка! А как уснешь?!"

Я знала, что сейчас начнется народная историософия, и не хотела ее выслушивать: я ее знала наизусть. Менеджер, получивший триста пятьдесят и не полюбивший меня за утруску суммы, вышел в дверь не прощаясь, в пластиковых пакетах из "Азбуки вкуса". А чернорабочий задержался в дверях и с горечью сказал мне: "Вот раньше! Раньше и стакан был двести пиисят грамм. А теперь?! Сто восемьдесят! Эх!"

Link | Leave a comment {92} | Share

tanyant

(no subject)

Jan. 18th, 2014 | 11:22 am

У живущих на Новослободской основной магазин - поганый "Перекресток". Он расположен в строении "Дружба", которым, говорят, владеют китайцы, поэтому в здании продается много непонятной китайской белиберды, а на самом верху сидит (сидел?) не говорящий по-русски китайский иглоукалыватель, который своим иглоукалыванием вылечил меня лет восемь назад от неизвестной смерти.

То есть вот я совершенно умирала неизвестно от чего, падала на ходу и чувствовала, как жизнь словно бы отлетает от меня, а он назначил мне пить отвар одуряюще вонючих деревяшек и 20 сеансов иголок. - А наутро она уж улыбалась-улыбалась под окошком своим как всегда. - Впрочем, это мне вообще свойственно, наутро улыбаться.

А чего было-то, мы так и не узнаем. Китаец по-русски не говорил, а переводчик перевел только, что, мол, "у вас нарушена нервная система". Я подумала и не поверила: чего-чего, а нервной системы у меня отродясь не было.

Но не суть.

Я про поганый "Перекресток", он расположен так: сначала поддельные брильянты, потом несколько ступенек вверх и ориентируешься на запах несвежей рыбы.

Ко мне должны были прийти две прекрасные подруги, Лора и Марианна, и я пошла купить уксус и горчицу, т.к. обещала приготовить маринованные грибы в особом маринаде и селедку в горчичном соусе. Не тащиться же за этими простыми вещами в дорогую "Азбуку вкуса"?

А хозяева поганого "Перекрестка" от людей слыхали, что товары надо раскладывать по особой схеме, чтобы дурить покупателей: пока идешь и ищешь, скажем, вино, - пройдешь через стиральные порошки, через колбасную нарезку, через лампочки и фасоль. И не захочешь, а купишь. Поэтому надо все перемешать, чтобы человек не мог сориентироваться. И надписей не повесить: чай, не в Америке живем.

Нарезав два круга по ущельям, старая не сбить на пол коробки с яйцами (конечно же, несвежие, проверено: всплывают в воде) и не столкнуться с сумасшедшими старухами (всегда в любой момент времени в любом магазине есть сумасшедшая, хорошо одетая старуха; сегодняшняя брела и разговаривала сама с собой, вопрошая: "Отчего это масло такое дешевое?..") я впала в ярость: стена с уксусом и горчицей была надежно упрятана невесть где.

Навстречу шла работница магазина. "Где у вас уксус и горчица?" - спросила я. - "Не знаю я ничего!" - "А кто знает?" - "Кому надо, тот и знает", - удивительно ответила работница.

Кипя, я пошла к кабинету менеджера - двери с сейфовым замком. Рядом с ним, в полутьме, кто-то рылся в накладных. "Вы менеджер?" - "Жок". - "Где у вас уксус и горчица?" "Мен билбептирмин унутуптурмун", или что-то в этом роде отвечал мне роющийся и ткнул в висящий на стене телефон. Рядом была надпись, из которой следовало, что менеджеру надо звонить.

Я позвонила. "По какому вопросу?" - буркнул угрюмый голос. - "Подойдите ко мне и я задам вам этот вопрос", - отвечала я. Там помолчали. "Где вы находитесь?" - спросил дурак на том конце провода. "Дверь откройте - увидите". Дурак открыл дверь и увидел меня: я, естественно, стояла в метре от него, так как телефон висел именно там. Он вышел с неохотой. "Что вам?" - опять спросил детина, не глядя на меня. "Где у вас уксус и горчица?" - в третий раз спросила я.

"В зале", - ответил менеджер. Повернулся и ушел в свою дверь, под сейфовый замок.

Какая-то женщина посочувствовала мне и взялась отвести туда, где. Там и правда все было, хоть и плохое: оттого, что немец на горчице напишет "русская", она русской не станет. Точно так же, если русский на горчице напишет "дижонская", она не станет дижонской.

Тут я увидела знакомое лицо: приятную и спокойную даму, работницу поганого "Перекрестка", терпеливо помогавшую мне в прошлый раз, позапрошлый раз и поза-позапрошлый раз, когда я искала фруктозу, а меня гоняли то в отдел велосипедных шин, то в отдел бельевых прищепок.

"Послушайте, - сказала я приятной даме, - поскольку вы человек адекватный и вменяемый, я вам просто сообщаю, для общего сведения. У вас там есть менеджер, так вот, он - кретин и непрофессиональный мудак. Просто для общего сведения".

Адекватная дама приблизила ко мне свое лицо и шепнула заговорщически: "А я вас узнала. Вы Татьяна Тарасова!" - "Нет!" - отреклась я. - "Да будет вам! Вы Тарасова!" - игриво настаивала вменяемая.

Я взяла свой уксус и пошла. Это еще будни. А в праздник, под Новый год, тут бродили среди толпы и играли на гармони Дед Мороз и Панда. Дом-то китайский.

Link | Leave a comment {32} | Share

tanyant

(no subject)

Jan. 18th, 2014 | 11:21 am

В РАЮ

Моя душа, за смертью дальней
твой образ виден мне вот так:
натуралист провинциальный,
в раю потерянный чудак.

Там в роще дремлет ангел дикий,
полупавлинье существо.
Ты любознательно потыкай
зеленым зонтиком в него,

соображая, как сначала
о нем напишешь ты статью,
потом... но только нет журнала
и нет читателей в раю.

И ты стоишь, еще не веря
немому горю своему:
об этом синем сонном звере
кому расскажешь ты, кому?

Где мир и названные розы,
музей и птичьи чучела?
И смотришь, смотришь ты сквозь слезы
на безымянные крыла.

1927, Берлин

Link | Leave a comment {15} | Share

tanyant

(no subject)

Jan. 6th, 2014 | 02:10 pm

Мой свекор был генерал-полковник. Самый что ни на есть боевой: мальчишкой пошел на войну, всю прошел до конца, ранен, потом Корея (помню, в серванте долго стояла изящная красная чашечка), потом две Академии. Был артиллеристом. Ордена - от ключиц до печени.

В 1985 году был очередной юбилей Дня победы, и армейские подхалимы надарили ему кучу военно-патриотического говна: кожаные "адреса" - папки такие с золотым тиснением; стеклянные шары, в которые волшебным образом был вставлен сверкающий белым Кремль, или же портрет самого генерала; особые юбилейные часы.

Этих часов у него скопилась куча. Когда я поехала в Америку в 1989 году, я попросила его: дайте мне часы какие-нибудь, - и он принес мне коробку. Я выбрала поприкольнее: там воин взметнул руку, - вперёёёд! прямо посреди циферблата.

Я знала, что между нами и Америкой восемь часов разницы. Причем там - раньше, чем здесь. Учла. Поставила московское время. Лечу в самолете, часы на руке. Лечу, посматриваю. Часы идут себе вперед, идут. Задремала.

Очнулась, гляжу на часы - батюшки, они показывают время намного более раннее, чем было при вылете! Неужели чудо-часы сами знают, как поставить американское время?! Снова вернула московское. Лечу дальше.

Через которое-то там время снова глядь - а они опять норовят перейти на американское! И перешли! Параноик заподозрил бы политическую провокацию! Я сняла часы, положила на столик и затаилась. Подождала как следует, потом снова взяла их. Стрелки уже были примерно на 11:10 - и они бессильно упали вниз к шести.

Ларчик открывался просто: импотентные юбилейные часы были сработаны наплевательски, по-хамски, кое-как, левой ногой, - говорят, в Эстонии есть специальное старинное выражение "русская работа", вот это она и была. Лежа в горизонтальном положении, стрелки еще кое-как ползли, подтаскиваемые часовым механизмом, но вертикального положения не выдерживали и вяло падали вниз.

И я поняла, что Советскому Союзу, да и всей советской империи - пипец. Страна, не способная сделать обычные ручные часы для своего защитника ко дню его праздника, развалится.

Так и вышло.

Link | Leave a comment {133} | Share

tanyant

(no subject)

Nov. 4th, 2013 | 07:10 pm

Женское.

Шли с Иркой по улице в Сохо. Видим - в витрине сумочка. Остановились посмотреть. Сумочка такая красноватая, рисунок - "собачий зуб", но текстура другая. Всмотрелись - рисунок выложен тончайшими пайетками, красными и светлыми, размером куда меньше спичечной головки. И цепочка темно-бронзового цвета, сдержанно поблескивает. И в сумочке - тайна.

Говорим с Иркой друг другу: "Да, это наверно 700 долларов, не меньше". Еще всмотрелись - еще больше сумочка начала нравиться. Я говорю: "Нет, Ирка, она на все 1200 потянет. Давай я зайду и посмотрю. В ней, точно, тайна". Зашла. Какой-то аюрведический красавец продавец любезен без подобострастия, но в глазах у него читается: "хрен ты на эту сумочку взойдешь". Делаю индифферентное (по Зощенко) лицо, подхожу ощупать сумочку. "Ручная работа?" - спрашиваю. Как будто в этом дело. "Ручная", - говорит.

А магазин такой - у нас этого пока не понимают, - полы дощатые, стены тоже не ах, потолок как бы в вечном ремонте, - все признаки дикой, нечеловеческой роскоши. Вытащила из сумочки ценник, все еще на что-то надеясь. Вдруг там - 500. Тогда возьму, и пусть смерть нас разлучит.

Авотхуй. 4450 долларов просили за эту сволочную сумочку. 4450! Как за подержанную машину.

Конечно, я могу вот прямо взять и заплатить эти четыре с полтиной. Могу. Где-то после полутора тысяч наступает притупление, вроде некроза кошелька. Вот триста баксов - это больно. Шестьсот - ужасно. Девятьсот - жаба душит до астмы. Полторы - это предел, это пальто от Макс Мары. А потом уже наступает скорбное бесчувствие. Две, три, - какая разница?

Да, я могу купить сумочку. Но к ней мне нужно еще будет два пальто (при том, что у меня их пять), три платья, две новых пары сапог и ну хотя бы три пары обуви, при том, что дома дюжина ненадёванных туфель, приобретенных в аналогичном припадке женственности. А к такому количеству обуви, с другой стороны, разве можно одну сумочку? - нет, минимум три сумочки потребует эта комбинация. И это только в этом сезоне. К следующему сезону дизайнеры, суки, еще что-нибудь придумают. Во что же мне это обойдется? А если принять во внимание, что те люди, на которых я могла бы надеяться произвести впечатление, либо подслеповаты, либо ничего не понимают в одежде и сумочках, либо вообще считают, что покупать надо только книжки, а остальное все никому не нужно, - если это учесть, то почему я должна разориться дотла и пойти по дорогам босая и с картонкой "помогите собрать на билет до Челябинска, украли все документы"?

Через окно витрины я глазами сказала Ирке, ждущей снаружи, что жизнь опять посмеялась над нами, обогнула нас и унеслась вперед шумящим потоком, смеясь и шелестя. Что наша юность погублена, что люди - звери, что не для меня придет весна, не для меня Дон разольется, что сердца наши разбиты навсегда и отчий дом - в дымящихся руинах. Сказала и вышла вон в ущелья Сохо с обугленными от горя глазами и незарастающей дырой в Х-хромосоме.

Шли с Иркой сгорбившись, поддерживая друг друга. Прохожие смотрели сочувственно и расступались.

Link | Leave a comment {94} | Share

tanyant

(no subject)

Nov. 4th, 2013 | 07:08 pm

Каждый раз поражаюсь, какие в Нью-Йорке - в больших магазинах - классные специалисты работают. Как будто они где-то обучались (а так, наверно, и есть). Типа сомелье, но сомелье колбасный, например, или сырный - не знаю, есть ли для них специальный термин.

Стою у сырного прилавка, смотрю на сто сортов. Вижу новый: небольшое такое лубяное лукошко, и в нем под розовой коркой как бы просевшее болото. Заволновалась! Больше всего на свете я люблю французские полужидкие сыры, чтобы как гной, и запах чтобы тоже отпугивал некрепких духом. Но тут вам не Париж, тут они как правило сыр камамбер в каком-нибудь Висконсине, прости господи, изготавливают, да еще и из пастеризованного молока, тут боятся зараз и эпидемий, см. Доктора Хауза: "а пациент выезжал за пределы Соединенных Штатов?!" - как будто бациллы страх как пугаются визового режима; как будто тифозные бараки помогает окуривать таможенными декларациями.

Вот продавщица заметила меня с моим волнением и спрашивает: - Вас что-то заинтересовало?
- Да, - говорю, - смотрю вот на этот розовый и думаю: это то, что я думаю?..
- Это именно то, что вы думаете, - говорит она, и у нее тоже глаз блестит.
- Такой текучий?..
- Да!
- И такой вонючий?..
- Да! Да!
- И вот прямо такой оглушительный?
- А то!
И мы с ней прямо как танго станцевали вокруг этого сыра.

Я уж не говорю о том, что ткни пальцем в любой - они тебе точно опишут все оттенки вкуса - ореховый там, или терпкий, или какой еще; и с каким мармеладом (айвовым или инжировым) надо есть вон тот козий, трижды сливочный, и все такое головокружительное, утонченное и очень, очень вредное, недопустимое для тех, кто сел на Дюкана и предпочел тонкую талию пищевому оргазму.

Но это Нью-Йорк. Тут Америка встает с колен. А ведь есть еще штат Техас, где я в свое время тоже пришла в большой красивый супермаркет, где играла никому не мешающая "эскалаторная" музыка и приятно пахло ароматическими специями. Тоже там постояла в сырном отделе - одна на весь огромный магазин. С обратной стороны прилавка, тоже одинокий, стоял продавец - дылда такая, парниша с крайней степенью застенчивости, с вулканическими прыщами по всему несчастному лицу, из тех, кто не знает, куда девать руки.

Вот я выбрала свой бри - а больше и брать-то нечего - и он вдруг густо так покраснел и решился:
- А можно вас спросить, вот почему вы ЭТО берете?
- Как? - говорю. - Это сыр бри. Вы разве не пробовали?
- Нет, - говорит. И головой так затряс-затряс.
- Так попробуйте! - говорю. - Вы же тут стоите, торгуете. Вы давно тут?..
- Три года...
- И не пробовали?..
- Нет.
И на лице его изобразился ужас. Можно подумать, я привела чистого препубертатного малютку в бордель, или внезапно показала ему картины Люсьена Фройда, или толкаю его в чьи-то сифилитические объятия.
- А вот вы попробуйте - и узнаете, - сказала я и пошла себе, вертя хвостом. Обернулась - он стоял там не шевелясь, с красным лицом, и смотрел в пустоту.
Так, возможно, я погубила одну чистую техасскую душу.

Link | Leave a comment {20} | Share